3 поколение Хоуторн. Из огня да в полымя.

[Элериниара]

Диего.

Имя нашлось само — я лежала с ним ночью в больнице и просто знала. Тайлер услышал и кивнул без лишних слов. Диего Хоуторн. Звучит правильно — твёрдо, немного дерзко, под стать фамилии.

Дома коляска установили в спальне, где раньше стоял мой любимый торшер. Торшер переехал. Никто не спрашивал, просто так вышло, пространство само перестроилось под нового жильца.

Диего спал много. Это единственное в нём, что меня пока устраивало целиком и полностью.

Пока он спал, я смотрела на него и пыталась привыкнуть к факту его существования. Не абстрактного — вот конкретный маленький человек в коляске, дышит, морщится во сне, иногда дёргает ногой. Диего Хоуторн. Мой.

Параллельно родила кошка.

Это случилось тихо и деловито — кошки не устраивают из родов театра, что я отметила с профессиональной завистью. Котят оказалось двое. Одного мы оставили, второго пристроили Трою с Полин, у которых за пару месяцев до нас родилась дочка. Подарок на подарок, всё логично.

— Они теперь тоже родители, — сказал Тайлер, упаковывая котёнка в переноску.

— И у них дочь, — сказала я. — А у нас сын.

— Будут расти вместе.

Я посмотрела на Диего в коляске. Потом на котёнка в переноске. Потом на Тайлера.

— Наш растёт быстрее, — сказала я. — Это точно.

Морда заглянул в коляску — свесился, изучил Диего долгим взглядом. Диего спал. Морда что-то решил для себя и улетел обратно на крышу без комментариев.

Диего оказался требовательным жильцом.

Спать меньше четырёх часов подряд — это не режим, это издевательство. Неважно, что вампирам сон совсем не нужен. Тело за три недели успело забыть, что такое горизонтальное положение без немедленного подрывания. Кормление грудью я попробовала, честно, — два дня, потом решила, что мои отношения с собственной грудью мне важнее педиатрических рекомендаций, и перешла на смесь без лишних угрызений совести.

Диего не возражал. Ел из бутылочки с той же деловитой серьёзностью, с какой, судя по всему, намеревался подходить ко всему в жизни.

С Таем было иначе.

Тело после родов стало каким-то... другим. Острее. Каждое прикосновение читалось громче — как будто кто-то выкрутил чувствительность на максимум. Тайлер это заметил раньше меня и отнёсся к открытию со всей серьёзностью садовода, обнаружившего редкий сорт.

— Ты изучаешь меня, — сказала я однажды.

— Я всегда тебя изучаю, — ответил он. — Просто сейчас интереснее.

Это было сказано абсолютно без иронии. Тайлер Шарм — единственный человек, способный произнести такое и не получить подушкой в лицо.

Вместе мы — сила. Формулировка смешная, в духе открытки из супермаркета, но где-то в районе рёбер она всё равно резонировала правдой. Он был рядом. Всегда рядом. Пока я злилась на бессонницу, пока Диего орал в три ночи, пока я смотрела в потолок и думала, что именно я натворила со своей жизнью — Тайлер был рядом. Без лишних слов. Просто рядом.

Это, как ни странно, устраивало меня больше всего остального.

Полгода — и я сдалась.

Не Диего. Не бессоннице. Не горам немытых бутылочек в три часа ночи. Я сдалась Тайлеру, который в какой-то момент просто взял телефон, позвонил маме и сказал: нам нужна помощь.

Мама приехала с чемоданом цвета баклажана и видом, готового к войне человека. Или к внуку — разница небольшая.

— Ты выглядишь… ммм… ужасно, — сказала она мне вместо приветствия.

— Спасибо, мама. Заходи.

Она зашла, немедленно взяла Диего на руки, огляделась вокруг критическим взглядом и начала расставлять всё по-своему. Я наблюдала за этим процессом с чашкой кофе — первой нормальной чашкой за несколько недель — и не сопротивлялась. Иногда капитуляция — это просто мудрость.

— Три ночи, — сказал Тайлер, уже паковавший сумку. — Уютный отель. Завтрак в семь.

— Завтрак в семь звучит как рай, — сказала я честно.

Диего на руках у бабушки смотрел на нас обоих серьёзными тёмными глазами. Осуждал, кажется. Ну и пусть. Ребёнок ещё научится, что родители тоже люди — со своими потребностями, своими срывами и острой необходимостью иногда просто поспать в тишине без будильника.

Чемодан был собран за рекордные двадцать минут.

Отель оказался именно таким, каким обещала реклама — что само по себе редкость.

Расписание на день висело аккуратным столбиком: в пять — пляж, в восемь — свободное время, в одиннадцать — спать. Свободное время я восприняла, как личное оскорбление — кто вообще вписывает свободное время в расписание — но пляж был настоящим, вода тёплой, и Тайлер держал меня в воде так, что никакого расписания уже не существовало.

Океан — отдельная история. Мало что сравнится с ощущением, когда вода тихая, горизонт бесконечный, и никто не орёт из коляски.

— Держи меня крепче, — сказала я.

Он держал.

Прикосновения в воде ощущались иначе — ещё мягче, ещё полнее, и это с учётом того, что тело и без того превратилось в какой-то гиперчувствительный инструмент после родов. Тайлер пользовался без зазрения совести — с той нежной методичностью, за которой всегда скрывался азарт.

Потом был пляж.

Песок, как выяснилось, я не люблю. Категорически. Он везде, он липнет, он набивается, куда не просили. Песчаные блохи могут существовать, а могут не существовать — в любом случае одна мысль о них заставляла передёргиваться.

— Ты сидишь на полотенце, — заметил Тайлер. — Песок тебя не касается.

— Он рядом, — сказала я. — Это уже достаточно.

Он засмеялся. Тихо, в сторону, но я услышала.

Три дня без Диего, без Морды, без будильника.

Я уже почти вспомнила, кем была до всего этого.

Тайлер нашёл водопад на второй день.

Разумеется, нашёл. Я даже не удивилась — у него встроенный локатор на всё, что растёт, цветёт или течёт. Карта острова была у него в руках ещё в самолёте, и я видела, как он обводит что-то карандашом в дальнем углу.

Место оказалось настоящим. Со своим запахом, своим звуком, своей тишиной внутри шума воды. Красные деревья над тёмными камнями, белые цветы у основания, бирюзовые чаши одна за другой вниз по склону — вода переливалась между ними неторопливо, без всякой спешки, будто время здесь считалось иначе.

Тайлер стоял и молчал. Долго.

Я не торопила. Знаю уже это молчание — он читает место. Слышит что-то, недоступное мне. Фейская штука, или просто его штука — не разобралась до сих пор, граница размытая.

— Здесь кто-то ухаживал за этим, — сказал он наконец. — Давно. Но ухаживал.

Я посмотрела внимательнее. Может быть. Цветы росли слишком равномерно для полностью дикого места.

— Брошенный сад?

— Или просто терпеливый.

Он присел у края нижней чаши, опустил руку в воду — проверил температуру, состав, что там ещё чувствуют люди с его набором способностей. Крылья за спиной чуть дрогнули — фиолетовые, едва заметно светящиеся в тени красных деревьев.

Я села рядом на камень и слушала воду.

Первый раз за полгода — просто слушала. Ничего не требовалось делать.

Идея проверить водопад изнутри принадлежала мне.

Тайлер смотрел скептически — ровно секунду, потом снял рубашку и пошёл первым.

Вода обрушилась на плечи тяжело и неожиданно холодно — тело среагировало мгновенно, каждый нерв вспыхнул. Холод превратился в тепло почти сразу — или это Тайлер оказался рядом раньше, чем я успела осознать.

Он поймал меня под водопадом обеими руками. Крылья сложились — мокрые, потяжелевшие. Я запрокинула голову, вода текла по лицу, по шее, и он шёл следом за ней — медленно, уверенно, без спешки. Тайлер никогда не торопился там, где торопиться незачем.

Шум водопада отрезал весь остальной мир.

Только кожа. Только его руки. Только мы.

Я заметила свет.

Боковым зрением. Сначала решила, что мерещится. Но свет не исчезал: тихое голубоватое мерцание в скале за потоком воды, ровное, не живое и не мёртвое.

— Тай.

— М. — Он был занят моей ключицей.

— За водопадом что-то есть.

Пауза.

— Сейчас?

— Туннель, кажется.

Он поднял голову. Посмотрел.

Я шагнула в сторону потока — и немедленно поскользнулась на мокром камне, влетела в воду. Красиво. Очень достойно. Кажется разодрала локоть.

Тайлер вытащил меня молча, но по крыльям было видно — еле сдержался.

— Ни слова, — предупредила я.

— Я молчу.

Мокрая одежда липла и раздражала, место удара гудело. Кажется, пора завязывать с приключениями. Возраст уже не тот.

Территорию отеля мы изучили методично и с огоньком.

За три дня я составила внутреннюю карту: бассейн в час ночи — идеально, беседка у пальм — сносно, шезлонги за живой изгородью — неудобно, но азартно. Тайлер относился к этому исследованию с той же серьёзностью, с какой изучал ботанику. Полное погружение в тему.

На третье утро он вдруг остановился посреди дорожки.

Просто встал. Я прошла ещё два шага, обернулась — он смотрел куда-то в сторону, крылья чуть раскрылись.

— Что? — Я завертела головой. Куст? Редкий цветок? Подозрительная бабочка?

Он указал подбородком.

Свадебная арка. Белая, оплетённая орхидеями, с видом на океан. Кто-то готовился к церемонии — расставляли стулья, стелили дорожку.

— Ты смотри, — сказал Тайлер. — Островная церемония. Романтика.

Я посмотрела на арку. На него. Снова на арку.

— Нет.

— Я просто…

— Тай. Нет!

— Киана.

— Категорически, окончательно, без обсуждений - нет, — сказала я и взяла его за руку. — Пойдём.

— Куда?

Я кивнула в сторону пледов у пальм — то уединённое место за бассейнами, которое мы оценили ещё вчера.

Он помолчал секунду, потом пошёл за мной без возражений. Крылья сложились обратно.

Вопрос закрыт. Арка осталась для кого-то другого. Мы с Таем прекрасно обходились без официальных конструкций с орхидеями — это я могла гарантировать совершенно точно.

Последний день я отдала спа.

Тайлер ушёл исследовать местный рынок — там продавали какие-то редкие семена, и остановить его было нереально. Я не пыталась. Записалась на массаж, легла на стол лицом вниз и закрыла глаза.

Мастер работала молча, профессионально, без светских разговоров — я оценила. Руки шли по спине методично, разбирали узлы, накопившиеся за полгода ношения ребёнка, бессонницы и общего ощущения, что тело временно перестало быть моим.

Возвращалось.

Медленно, слой за слоем — напряжение уходило, и под ним обнаруживалась я. Та, которая была до Диего, до беременности, до всего — только теперь с новым слоем поверх, и этот слой уже никуда не денется, он теперь часть рисунка.

Я лежала и думала ни о чём.

Первый раз за очень долгое время — буквально ни о чём.

Просто тепло. Просто руки. Просто звук океана за занавесками.

Батарейки заряжены — формулировка смешная, но точная.

Подсолнухи Тайлер принёс с рынка — вместе с тремя пакетиками семян и какой-то мазью из местных трав.

Вечер был долгим, ленивым и очень нашим.

За окном темнело, океан шумел привычно и сонно, занавески двигались от бриза — и я лежала, смотрела в пространство и думала ни о чём. Просто так. Послемассажное, послеотпускное, почти медитативное состояние.

А потом в голове всплыло.

Врач. Послеродовой осмотр. Что-то про восстановление, про вампирскую физиологию в сочетании с оборотневой, про то, что организм после первых родов реагирует непредсказуемо и фертильность может вести себя нестандартно в ближайшие месяцы.

Я медленно уставилась в потолок.

В ближайшие месяцы.

Мы только что провели трое суток с максимальной интенсивностью использования этого самого непредсказуемого организма.

— Тай.

— М. — Он уже почти спал.

— Ты помнишь, что говорил врач про повторную беременность?

Пауза. Долгая.

— Помню, — сказал он осторожно.

— Напомни мне конкретно.

Ещё пауза.

— Что в первые несколько месяцев после родов предохранение обязательно, — произнёс он очень ровно, — потому что фертильность непредсказуема.

Я закрыла глаза.

Диего дома семь месяцев. Последние три дня мы провели без единой мысли о каких-либо предосторожностях.

— Отлично, — сказала я в потолок.

Тайлер молчал. Крылья за его спиной в темноте едва заметно светились — тревога, или сочувствие, или он просто не знал, что сейчас безопасно говорить.

Правильное решение, кстати.

Утром я вышла на воду.

Не купаться — просто стоять по колено у берега и смотреть, как рассвет захватывает горизонт. Небо горело оранжевым, скалы чернели на фоне, медузы плыли мимо неторопливо — белые, полупрозрачные, со своими делами.

Мысль про возможную беременность я аккуратно упаковала в отдельный ящик и закрыла на замок. Не сейчас. Две недели — и станет ясно. До тех пор паника непродуктивна, а паника — не мой стиль.

Медузы не касались ног. Просто плыли рядом, параллельным курсом.

За спиной скрипнул песок — Тай. Встал рядом, плечо к плечу, тоже смотрел на воду. Крылья сложены, волосы ещё влажные после душа. Молчал.

— Если что, — сказал он наконец, — я не против.

Пауза.

— Чего не против? — спросила с осторожностью.

— Ты поняла.

Я промолчала. Медузы проплыли между нами и скалой.

Больше мы к теме не возвращались. Самолёт через четыре часа, дома ждут мама, Диего, Морда и семь месяцев накопившейся реальности.

Остров остался за спиной.

Я забрала с собой закат, запах красных деревьев у водопада и это — если что, я не против — произнесённое вслух.

Две недели прошли.

Тест я купила исключительно профилактически. Исключительно чтобы убедиться, что всё в порядке, закрыть вопрос и жить дальше.

Результат я изучала долго. Очень долго. Дольше, чем требовалось.

Морда заглянул в ванную — оценил выражение моего лица, сказал «грр-рр» без расшифровки и ушёл.

Тайлер в этот момент был в спальне с Диего — я слышала через дверь, как сын издаёт новые звуки, экспериментирует с регистрами. Недавно научился улыбаться по-настоящему, осознанно, и теперь пользовался этим инструментом с явным пониманием эффекта.

Я вышла из ванной.

Тай поднял взгляд. Диего у него на руках засунул игрушечного зайца в рот и смотрел на меня серьёзными тёмными глазами.

— Я беременна, с***, — сказала я.

Тишина.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Тест уверен. Я в процессе.

Желудок при этом высказался отдельно и весомо, что намерен стать частью расписания. Звуки желудка — не лучшее из того, что бывает. Это я уже проходила.

Диего улыбнулся.

Совершенно не вовремя, совершенно осознанно — будто понял и одобрил.

— Ты доволен? — спросила я у сына.

Он улыбнулся шире.

Предатель.

Диего освоил новый навык — поднимать голову.

Лежал на животе посреди гостиной, упирался ручками в ковёр и смотрел на мир с видом альпиниста, покорившего серьёзную вершину. Тайлер сидел рядом на полу, наблюдал и тихо комментировал — технику, угол подъёма, перспективы.

Я смотрела на это с дивана и ела крекеры. Тошнота отступала только от крекеров и холодной воды — второй раз за год, организм мог бы разнообразить репертуар.

— Возьми его, — сказал Тайлер.

Я взяла.

Диего устроился на руках, засунул кулак в рот, посмотрел на меня — и чихнул. Громко, от души, с явным удовлетворением.

— Будь здоров, — сказала я.

Он чихнул ещё раз.

— Это что было? — спросила я у Тайлера.

— Новая черта, — сообщил он с абсолютно серьёзным лицом. — Часто чихает.

— Он чихает именно на меня.

— Совпадение.

Диего чихнул третий раз и блаженно устроился поудобнее — никуда уходить явно не собирался, на руках сидеть любил, просто сопровождал это мероприятие личным спецэффектом.

— Тай, — сказала я медленно. — У него аллергия на меня или он уже чувствует брата?

Тайлер помолчал с видом человека, тщательно взвешивающего слова.

— Или сестру.

— Это не ответ.

— Это расширение вопроса.

Диего чихнул четвёртый раз, зажмурился от усилия и снова открыл глаза — тёмные, довольные, абсолютно невозмутимые.

Комната получилась неожиданно.

Я планировала минимализм — кроватка, пеленальный стол, нейтральные стены. Тайлер сказал: «Хорошо», и пропал на выходные с красками и каталогами. Когда я вошла, стены были тёмно-синими с бирюзовыми вспышками, по потолку плыли медузы, Губка Боб смотрел с угла с невозмутимым достоинством.

— Это подводный мир, — объяснил Тайлер.

— Вижу.

— Диего любит воду.

— Диего восемь месяцев. Диего любит кулак во рту и чихать на маму.

Но комната осталась.

Диего переехал из нашей спальни в собственное пространство и немедленно высказал позицию.

Он лежал в кроватке, смотрел в потолок на нарисованных медуз и ворковал. Тихо, методично, будто вёл переговоры с морскими обитателями над головой. Потом осознал, что вокруг нет рук, и сообщил об этом громко.

Тайлер навис над кроваткой.

Диего увидел отца — и немедленно переключился на воркование. Стратег.

Любовь и тепло, отличный уход, никуда не делся — просто теперь в собственной комнате с медузами на потолке. Я стояла в дверях и смотрела на них обоих.

Внутри что-то тихо и незаметно встало на место.

Тайлер перестал быть перфекционистом.

Я заметила не сразу — изменения такого рода не приходят с объявлением. Просто в какой-то момент поняла, что он больше не переставляет горшки с растениями по три раза до идеального угла, не перекладывает Диего в кроватке до идеального положения, не переделывает то, что уже сделано достаточно хорошо.

Стал неуклюжим взамен.

Это слово к Тайлеру Шарму не клеилось никак — но факты упрямые. Задел плечом дверной косяк. Уронил кружку. Споткнулся о коврик в детской, который сам же и постелил.

— Ты в порядке? — спросила я после третьего инцидента за день.

— Перестраиваюсь, — сказал он коротко.

Отцовство меняло его тихо и методично.

Диего тем временем освоил переворот на спину — лежал посреди детской, лепетал что-то на одном ему понятном языке. Новая черта, новый навык, новая версия сына — они менялись синхронно, отец и ребёнок, каждый по-своему.

Тайлер сидел рядом на полу, тянул к нему руки, повторял звуки за ним серьёзно и без иронии.

Диего лепетал. Тай отвечал. Полноценный диалог.

Диего начал спать ночью.

Не сразу, не вдруг — постепенно. Сначала четыре часа подряд. Потом пять. Потом однажды утром я проснулась сама, без крика, посмотрела на время — шесть утра — и несколько секунд просто лежала, не понимая, что случилось.

Потом поняла. И не шевелилась ещё минут десять из принципа.

Жизнь начала возвращаться в берега.

Я снова работала — по-настоящему, не урывками между кормлениями. Дела накопились за месяцы. Я сидела за столом, разбирала документы, отвечала на письма — и это было почти медитацией после бесконечного младенческого хаоса.

Тайлер крутился рядом — что-то изучал у полок с травами, что-то записывал, периодически подходил и смотрел через плечо в экран без комментариев.

Диего в детской добывал что-то с развивающего коврика — сосредоточенно, с полной отдачей, восторженно гулил после каждой победы.

Диего научился смеяться.

Не просто улыбаться — смеяться по-настоящему, звонко, от живота, запрокидывая голову назад. Тайлер обнаружил это случайно — сделал какое-то движение руками, Диего взорвался хохотом, и всё, следующие полчаса были потрачены на воспроизведение эффекта.

Я сидела на диване и смотрела телевизор.

Точнее — смотрела в телевизор. Что там шло, я не отследила.

Диего полз по ковру, хватал всё подряд, снова смеялся. Тайлер наблюдал за ним с тем самым выражением лица. Счастливый. Полностью поглощённый.

Я взяла плед и накрылась до подбородка.

Это вообще нормально — ревновать к собственному ребёнку? Не к чужому человеку, не к работе, не к хобби — к девятимесячному сыну, который даже не понимает, что делает? Я провела внутреннюю консультацию с собой как с адвокатом и как с потенциальным клиентом одновременно.

Вердикт получился неутешительный.

В первую беременность Тай был весь мой. Всё его внимание, весь фокус. Я могла занять его целиком — и занимала, без зазрения совести. Теперь Диего существовал между нами постоянно, физически и эмоционально, и это было правильно, логично, так и должно быть — и всё равно иногда я уходила гулять просто, чтобы не сидеть рядом и не считать, сколько раз Тайлер посмотрел на сына и сколько раз на меня.

Диего засмеялся снова.

Тайлер обернулся — нашёл меня взглядом через комнату, под пледом, человека, думающего о своём.

— Ки.

— М.

— Иди сюда.

— Я смотрю телевизор.

— Ты смотришь в стену.

Пауза.

— Там интересная стена, — сказала я.

Живот уже читался без вопросов.

Второй триместр пришёл без церемоний — просто в какой-то момент одежда перестала сходиться, а тело снова занялось своим отдельным проектом параллельно с моим мнением на этот счёт.

Диего тем временем освоил стульчик.

Точнее — Диего согласился существовать в стульчике при определённых условиях. Условия были следующие: оба родителя рядом, минимум один из них активно развлекает, второй обеспечивает звуковое сопровождение. Без этого — ор. С этим — снисходительно открывал рот под ложку.

Тайлер принял правила игры с энтузиазмом.

— Смотри, — говорил он Диего, потрясая баночкой пюре, — тыква. Замечательный овощ. Бета-каротин, клетчатка…

— Тай, — говорила я.

— М?

— Ему девять месяцев.

— Дети усваивают информацию раньше, чем начинают говорить.

Диего смотрел на отца тёмными глазами, хватал ручками воздух в направлении баночки — и всё равно не открывал рот, пока я не делала какое-нибудь движение: хлопала в ладоши, поднимала брови, произносила что-нибудь достаточно выразительное.

Тогда снисходил.

— Мы растим тирана, — сказала я однажды между третьей и четвёртой ложкой.

— Он просто общительный.

— Он держит нас в заложниках за морковное пюре.

Диего засмеялся — звонко, победно, с полным ртом.

Тайлер посмотрел на него с нежностью. Я посмотрела на живот. Потом на Диего. Потом снова на живот.

Нас скоро будет четверо. И этот второй, судя по всему, учится у брата дистанционно.

Ночная рыбалка — это не хобби.

Это терапия. Дешевле психолога, эффективнее медитации, и никто не лезет с советами.

Я стояла на причале в три часа ночи с луком и животом размером с небольшой глобус и смотрела на воду. Дома Тайлер укладывал Диего, Диего осваивал лепет и первый разрыв подгузника — событие, судя по звукам из детской, эпическое. Я сочла, что мое присутствие там избыточно, взяла колчан и вышла.

Второй триместр давал странную энергию — не утреннюю тошноту первого, не тяжесть третьего. Просто гудение изнутри, постоянное, как натянутая струна. Спать не хотелось. Сидеть тоже. Хотелось стоять у воды и стрелять в темноту.

Город спал за спиной.

Вода была чёрной и тихой.

Живот мешал правильно держать древко — пришлось перестроить технику, найти новый угол, договориться с собственным центром тяжести. Второй ребёнок уже вносил коррективы во всё подряд, не дожидаясь рождения.

Рыба не попадалась. Меня это устраивало.

Цель была не рыба. Цель была вот это — тёмная вода, тишина, собственные мысли без чужого лепета и инструкций по правильному питанию в третьем триместре.

Просто я. Просто ночь. Просто причал.

Где-то далеко плеснула рыба и ушла обратно в глубину.

Я её понимала.

Праздник ожидания придумал Тайлер.

Я согласилась, просто чтобы не объяснять, почему нет.

Фотографию мы делали в детской Диего на фоне подводных медуз и Губки Боба. Тайлер попытался принять серьёзный вид. Не вышло. Я сделала морду уточкой из чистого протеста против жанра. Получилось именно то, что получилось — два человека, совершенно не похожих на ответственных родителей двух детей.

Нам обоим понравилось.

Гости разбрелись, Диего сидел на ковре и методично изучал собственную ногу — новое открытие, очевидно захватывающее. Мама обнаружила Рори у окна, и начался разговор, который я почувствовала спинным мозгом раньше, чем услышала слова.

— Им нужно пожениться, — сказала мама.

— Им не нужно ничего, что они сами не выбрали, — ответила Рори.

— Двое детей, дом.

— Это называется семья. Штамп в паспорте семью не создаёт.

Я стояла в дверях с тарелкой и слушала. Папа поймал мой взгляд через комнату и едва заметно пожал плечами — их дело, не моё.

Правильная позиция. Я взяла его сторону молча.

— Киана, — позвала мама.

— Я ем, — сказала я.

— Ты стоишь в дверях.

— Мы не женимся, — сказала я маме. — Это окончательно. Приятного аппетита всем.

Рори подняла бокал в мою сторону.

Мама набрала воздух для следующего раунда.

Тайлер материализовался рядом со мной с видом человека, пришедшего исключительно за едой, и тихо взял с моей тарелки что-то вкусное.

— Ты трус, — шепнула я.

— Я реалист, — ответил он так же тихо.

Я пыталась сообщить час.

Час. Шестьдесят минут. Я стояла у стены, держалась за живот, говорила: «кажется, пора», — и никто не слышал, потому что мама и Рори вошли в финальную стадию дебатов о природе брака, папа с Тайлером обсуждали что-то про ферментацию трав, и весь этот праздник ожидания ждал явно не того, чего следовало.

Потом воды отошли прямо на паркет.

Это привлекло внимание.

— Киана, — начал Тайлер.

— ЧАС, — сказала я.

Мама уже была рядом — быстро, профессионально, с видом человека, дважды прошедшего через это без анестезии и без лишних разговоров. Оценила ситуацию за три секунды, взяла за руку меня, Полин, и повела в спальню.

— До больницы не успеем, роды стремительные, — сказала она без паники. — Ничего страшного.

— Это ты так говоришь, — сказала я.

Дверь закрылась.

За дверью осталось всё остальное — Тайлер с лицом человека, у которого внезапно кончился кислород, Рори с бокалом, папа с травяной настойкой, Трой, который прикидывался декором. И Диего в манеже, полностью поглощённый пальцами собственной ноги — жевал сосредоточенно, без малейшего интереса к происходящему.

Следующие несколько часов я провела с максимальной честностью.

Тай получил всё, что думала о нём, о его генетическом вкладе, о фейских крыльях, о романтических вечерах на острове и об их последствиях — развёрнуто, громко, с лексикой, которую в нормальных обстоятельствах не использую.

Мама не комментировала. Просто держала руку и говорила: «Дыши».

Потом всё закончилось.

Тишина после этого звука — особенная. Абсолютная.

— Девочка, — сказала мама тихо.

Я смотрела в потолок и молчала.

За дверью Тайлер что-то уронил.

Нас стало четверо.

​

Спа отель взято из Галереи

 

[Элериниара]

Она появилась на свет и сразу молчала.

Не орала — просто смотрела. Тёмные глаза, серьёзные, изучающие. Диего орал за двоих при рождении, этот мир он встретил громким заявлением о себе. Дочь вошла тихо — и в этой тишине было что-то очень знакомое. Моё.

Я подняла её и почувствовала сразу — вот оно. Не то тёплое оглушительное незнакомое, что накрыло с Диего. Что-то другое — узнавание. Будто встретила кого-то, кто всегда где-то был.

Вампир. Как я.

Диего — фея, весь в Тайлера, с его терпением и интересом к миру. А эта — моя. Плоть и кровь в буквальном смысле, не метафора.

— Скай, — сказала я.

Моё небо.

За дверью Тайлер что-то объяснял Диего — тихо, терпеливо. Потом дверь приоткрылась, и сын на коленях прокатился по. Увидел сестру на моих руках — остановился. Уставился.

Потом захлопал в ладоши.

Громко, азартно, со всей младенческой убеждённостью, что именно так встречают важных гостей.

Скай покосилась на него тёмным глазом и не выразила никаких эмоций.

Типичная Хоуторн.

— Добро пожаловать, — сказала я тихо. — Тут шумно. Привыкай.

Диего взял шефство немедленно.

Механизм был простой и неостановимый: увидел игрушку — схватил — пополз к кроватке сестры — возложил рядом. Без лишних движений, без отвлечений, с полной сосредоточенностью на важном деле.

Лев. Зайчик. Мячик с бубенцами. Кукла в радужной шапке —моя любимая, я её купила ещё до рождения Скай.

Всё ушло к кроватке.

Я наблюдала из дверей детской и не вмешивалась. Диего полз обстоятельно, с предметом в руках, добирался до цели, устраивал игрушку и разворачивался за следующей.

Скай лежала и смотрела на пополняющийся арсенал тёмными глазами.

— Он ей всё отдаст, — сказал Тайлер, появившись рядом.

— Уже отдаёт.

— Это нормально?

— Понятия не имею, — призналась я честно. — Спроси у педиатра.

Диего притащил последнее — плюшевого бобра размером почти с него самого, еле дотащил, немного завалился на бок в процессе, восстановил равновесие и водрузил трофей у кроватки с окончательным видом.

Осмотрел результат.

Удовлетворённо лепетнул что-то.

Скай чихнула.

— Это у неё аллергия на брата, — сказала я. — Наследственное.

Спорт появился в моей жизни по двум причинам.

Официальная: послеродовое восстановление, здоровье, тонус, всё такое. Врач рекомендует, организм требует, фигура намекает.

Настоящая: велотренажёр на свежем воздухе возле залива — это законные полтора часа вне дома без объяснений. Дети у Тайлера, совесть чиста, телефон в режиме только экстренные.

Я крутила педали и смотрела на воду.

Рядом кто-то крутил быстрее и с большим энтузиазмом — молодой блондин с видом человека, готовящегося к триатлону. Я его не знала и знакомиться не планировала. Велотренажёр — не место для светских бесед.

Параллельно пришли результаты семестра.

Я уставилась в телефон.

Пять баллов. По всем предметам.

Диплом университета Бритчестера с высшим отличием.

Я остановила педали.

Нет, я знала, что хорошо учусь. Знала, что сдаю всё вовремя. Но между сдаю вовремя и высшее отличие с пятёрками по всему — довольно значительная разница, которую я как-то не отслеживала за двумя беременностями, младенцами и общим хаосом последних лет.

Возобновила педали.

Значит, пока я производила детей и теряла сон, мозг продолжал работать самостоятельно. Отличная новость. Хоть кто-то в этом доме функционирует по плану.

Телефон лежал на столе экраном вверх.

Я не читала чужие сообщения — принципиально, из уважения к приватности, это моя позиция и я её придерживаюсь. Но уведомление всплыло само, крупным шрифтом, прямо перед глазами, пока я тянулась за кофе.

Я убрала руку от чашки.

Прочитала ещё раз. Телефон погас.

Тайлер был в соседней комнате с детьми.

Вечером всё шло не так — я понимала это и не могла остановить. Тай был собой, как всегда внимательным, а я где-то в стороне от происходящего, механически, мыслями возвращаясь к тому уведомлению. Костюмы исследователей он достал с энтузиазмом — придумал заранее, старался. Юная практикантка и оголодавший по женской ласке исследователь прерий.

В другой день я бы смеялась.

После он лёг рядом и молчал недолго.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ки.

Пауза.

— Я видела сообщение. На твоём телефоне. Случайно.

Тайлер не стал переспрашивать какое — понял сразу. Крылья за спиной чуть сложились.

— Это клиентка, — сказал он ровно. — Я отказал.

— Я знаю.

— Тогда…

— Я знаю, Тай. — Я уставилась в потолок. — Это не про тебя. Это про меня.

Он молчал — правильное молчание, не давящее.

Внутри что-то сидело неприятное и никуда не собиралось. Не ревность в чистом виде — сложнее. Напоминание о том, что мир за пределами нашей идиллии продолжает существовать и иногда пишет моему фею сообщения с предложениями.

Я к этому, оказывается, не была готова.

Костюм я так и не сняла.

Просто переключилась на рутину — Диего нужна была ванна, Скай нужно было поесть, жизнь не останавливалась под настроение. Я набрала воду, добавила пены, усадила сына в ванночку.

Диего немедленно попытался съесть губку.

— Нет, — сказала автоматически.

Он предложил мне зубную щётку взамен. Переговорщик.

Я мыла его и думала. Плохая комбинация — руки заняты, голова свободна.

Тай никогда не врал. Это правда, я знала это точно. Но между не врать и говорить всё — расстояние, которое он преодолевал не всегда. Сколько всего существовало в нём слоями, о которых я узнавала случайно или не узнавала вовсе?

Сообщение всплыло само.

А сколько не всплывает?

Диего захлопал по воде обеими руками — восторженно, с брызгами, окатил меня до плеча. Я даже не отреагировала.

В зеркале на стене отразилась я — в идиотской шляпе рейнджера, мокрая, с выражением лица человека, ведущего внутренний судебный процесс.

Доверяю ли я ему?

Да.

Боюсь ли снова оказаться той, кто не знает чего-то важного?

Тоже да.

Эти два ответа не отменяли друг друга. Они просто существовали рядом и никуда не собирались.

Скай за стеной начала возиться.

Я завернула Диего в полотенце и пошла дальше.

Снег лёг за ночь.

Я стояла у окна с чашкой и смотрела на сад. Голубые кристаллы люпинов торчали из сугробов нелепо и красиво одновременно — Тайлер их посадил осенью, сказал, что они зимостойкие. Как обычно, оказался прав.

Он подошёл сзади. Встал рядом.

Молчали.

— Ки, — сказал он наконец.

— М.

— Ты думаешь об этом уже третий день.

Не вопрос. Констатация.

— Фей, — сказал он медленно, — когда любит по-настоящему — не может иначе. Это не решение, не усилие воли. Просто физически не существует никого другого. — Пауза. — Хочу только тебя. Не потому, что правильно. Потому что иначе не работает.

Я смотрела на люпины в снегу.

— Это звучит как биологический аргумент в пользу верности.

— Называй как хочешь.

— Тай. — Я повернулась. — Дело не в том, изменишь ли ты мне. Дело в том, что ты не договариваешь. Всегда. По умолчанию.

Он не отвёл взгляд.

— Знаю, — сказал тихо.

— И?

— И я работаю над этим. — Крылья чуть раскрылись — не тревога, что-то другое. Решимость, может быть. — Спрашивай. Всё что хочешь. Я отвечу.

За окном снег продолжал падать на голубые кристаллы.

Я сделала глоток кофе. Подумала.

Скай исполнялся год.

Я стояла на кухне с миской теста и пыталась вспомнить, когда вообще научилась печь торты. Ответ — никогда, но Тайлер рядом, а у него на любой кулинарный провал есть решение.

— Время летит, — сказал он, пробуя тесто с ложки.

— Не говори мне про время. — Я запрокинула голову к потолку. — Год назад я рожала на полу собственной спальни с матами и без анестезии.

— Ты была великолепна.

— Я была в ярости.

— Это одно и то же.

Он был прав, что меня раздражало.

Год. Скай за этот год из молчаливого тёмноглазого существа превратилась в молчаливого тёмноглазого человека с характером — моим характером, я это уже видела отчётливо.

Наблюдала. Оценивала. Принимала решения раньше, чем сообщала о них.

Диего нёс ей игрушки. Скай принимала с достоинством и складывала по своей системе.

— Думаешь, она вампир? — спросил Тайлер.

— Да.

— Уверена?

— Тай, она смотрит на людей так же, как я смотрю на доказательную базу по сложному делу. В год. Это вампир.

Он засмеялся тихо, потянулся через стол и убрал муку с моей щеки.

Скай в соседней комнате что-то уронила. Потом тишина — обдумывает.

Год. Время действительно летело.

И я, против всех своих принципов, была этому почти рада.

Бриджит позвонила в дверь в семь вечера.

Я не знала кого она больше спасла — нас от детей или детей от нас к концу длинного дня. Через десять минут мы уже были в куртках.

Фестиваль начинался на закате — и к тому моменту как мы добрались до лагуны, вода уже светилась. По-настоящему, изнутри, бирюзовым живым светом — планктон поднимался со дна и превращал всю поверхность в что-то между сном и биологией. Вокруг ходили люди с телефонами, фотографировали, охали.

Я смотрела на воду и думала одну мысль.

— Залезаем, — сказала я.

— Киана, — Тайлер посмотрел на температуру воздуха выразительно.

— Вода тёплая. Планктон греет.

— Планктон не греет.

— Откуда ты знаешь, ты пробовал?

Он не пробовал. Мы залезли.

Вода оказалась холоднее, чем я ожидала и теплее, чем он предсказывал — компромисс. Светящийся планктон касался кожи мягко, бирюзовые вспышки уходили от каждого движения кругами. Тайлер расслабился через минуту — я видела по крыльям, по тому, как плечи опустились.

— Красиво, — сказал он тихо.

— Я знаю, — сказала я и потянула его ближе.

Он понял сразу.

— Здесь люди, — начал он.

— Они смотрят на планктон.

— Мы не взяли…

— Тай.

— И вообще…

— Тай, — повторила я. — Заткнись.

Светящаяся вода расходилась кругами в ночной лагуне.

Рыбам, судя по всему, было не привыкать.

Две недели — день в день.

Я сидела на полу ванной и думала о светящемся планктоне с нехорошими чувствами. Потом встала, умылась и пошла искать Тайлера.

Нашла в саду.

— Ты! — Я указала пальцем.

Он обернулся. Увидел моё лицо. Крылья немедленно прижались к спине — инстинкт самосохранения работал исправно.

— Ки?

— Ты говорил про людей рядом. Ты говорил про предохранение. Ты говорил ещё что-то умное. Где была твоя голова?!

— Ты сама…

— Я ХОТЕЛА, это не отменяет того, что ты старше, мудрее, и у тебя две руки, которыми можно было меня остановить!

— Ты невозможна, когда…

— НЕ ЗАКАНЧИВАЙ ЭТУ ФРАЗУ!

Мы неслись по коридору — я за ним, он с дипломатическим отступлением — и влетели в гостиную, где стоял Трой.

С Энни на руках.

Мы оба замерли.

Трой посмотрел на нас — с выражением человека, который пришёл с горем, но попал в театр абсурда.

— Она не проснулась утром, — сказал он тихо.

Энни лежала спокойно. Очень старенькая, очень маленькая, очень тихая.

Я подошла. Погладила её в последний раз.

— Может, услышала про третьего, — сказала я тихо. — Решила, что с неё хватит.

Трой издал звук между смехом и всхлипом.

Тайлер положил руку мне на плечо. Я не стала его убивать — отложила на потом.

Энни заслуживала паузы.

Диего исполнилось три.

Он стал малышом — настоящим, ходячим, с собственными идеями о том, как устроен мир и что в нём можно трогать. Ответ на второй вопрос был — всё.

День рождения собрал всех разом: Трой привел свою дочку, которая немедленно вступила с Диего в сложные дипломатические отношения за право первым дотронуться до торта. Скай сидела в стороне и наблюдала за происходящим с очками на носу и видом старейшины, оценивающего молодёжь. Ей год с небольшим, очки игрушечные, но серьёзность абсолютно настоящая.

Тайлер держал Диего над тортом со свечами.

— Дуй, — говорил он.

Диего смотрел на огонь с научным интересом.

— Дуй, — повторял Тай.

Диего потянулся потрогать свечу рукой.

— Нет. — Тайлер перехватил руку. — Дуй.

Диего подумал. Дунул. Промахнулся мимо свечей полностью, попал Тайлеру в ухо.

Все засмеялись. Диего засмеялся тоже — заразительно, от живота, запрокинув голову.

Я стояла у дверного косяка и смотрела на эту картину. Кухня слишком маленькая для всех нас, шум стоял приличный, в животе третий Хоуторн слушал праздник изнутри.

Четыре года назад я не была уверена, что готова к одному.

Сейчас нас было уже почти пятеро.

Диего наконец прицелился и задул свечи — все сразу, с третьей попытки.

— Моя школа, — сказала я тихо.

Тайлер через всю кухню поймал мой взгляд и улыбнулся.

Патриция Хоуторн оказалась личностью.

Она была чуть старше Диего — и она уже точно знала, чего хочет. Хотела обнимать Диего, который к объятиям относился философски. Хотела лепетать ему о чём-то важном. Диего слушал с видом человека, которому вежливость не позволяет уйти.

Я наблюдала из кухни, не вмешивалась.

— Полин снова беременна, — сказал Трой, появившись рядом с бокалом сока.

— Знаю. Поздравляю.

— Вы с нами в одном ритме идёте.

— Мы с вами в одном безумии, — поправила я. — Это разные вещи.

Трой хмыкнул. Посмотрел на Диего с Патрицией — та уже тащила его куда-то за руку с явной программой действий.

— Они будут дружить, — сказал он.

— Или она будет командовать, а он делать вид, что не замечает. — Я кивнула в сторону сцены. — Наследственное с обеих сторон.

Тайлер присел рядом с детьми — огромный рядом с двумя малышами, смотрел на них с тем самым выражением. Самые милые младенцы на свете, очевидно же. Оба.

К концу вечера моё терпение исчерпало ресурс полностью.

Диего вошёл в режим разрушения — методично, с явным удовольствием, с пониманием физики предметов. Что падает — роняй. Что стоит — толкай. Что висит — тяни. Три года, характер сформирован, приоритеты расставлены.

Скай сидела посреди гостиной и плевалась.

Не на кого-то конкретно — в пространство, отрабатывала навык. Кто-то её этому научил, и когда я узнаю кто — разговор будет отдельный.

— Смотри, какая прелесть, — сказала Полин словно, у нее дома идеальные дети и розовые очки приварены к лицу. — Осваивает мир.

— Она плюётся, — сказала я.

— Это нормальный этап развития.

— Полин.

Диего в этот момент уронил вазон с цветком. Цветок выжил, земля — нет, она живописно разлетелась по ковру.

— Ой, — сказала Полин. — Какой активный.

Я посмотрела на Тайлера.

Тайлер посмотрел на меня.

Между нами прошёл безмолвный разговор объёмом примерно в полстраницы — про то, что это дети наши и мы их любим, но сегодняшний вечер был ошибкой логистики, и Полин с её умилением сейчас находится в опасной близости от моего последнего нерва.

— Трой, — сказал Тайлер вслух, — кажется, я давно не видел.

Трой, опытный человек, всё понял мгновенно.

—Полин, а где наша дочь? — Он уже вставал.

Полин осмотрелась вокруг и явно не собиралась никуда идти.

— Но они так мило…

— Полин! — Тройной голос был мягким и абсолютным.

Скай проводила брата с женой взглядом и плюнула им вслед.

— Это в тебя, — сказал Тайлер.

— Горжусь, — сказала я.

Я его не слышала.

Точнее — слышала, но мозг отказывался обрабатывать информацию в правильном порядке. Тайлер. Колено. Кольцо.

Гости ещё не все ушли.

Я огляделась.

Мама стояла за спиной папы. В глазах — конкретное сообщение без слов. Кулак за папиным плечом — небольшой, но убедительный. Выражение лица: только попробуй, Киана Хоуторн, только попробуй.

Тайлер стоял на колене и ждал. Крылья за спиной светились тихо. Просто ждёт.

Диего дёрнул меня за юбку.

— Ма, — сказал он авторитетно. Первое осмысленное слово за вечер, и именно сейчас.

Я посмотрела на Тайлера. На кольцо. На мамин кулак.

— Тай, — сказала я медленно.

— М?

— Ты выбрал момент намеренно.

— Немного.

— При всей семье.

— Да.

Я закрыла глаза на секунду. Открыла.

Образ жизни потерян.

— Встань с колена, — сказала я наконец.

Он встал.

Я взяла кольцо из его руки. Посмотрела. Положила в карман.

— Я подумаю, — сказала я.

Мамин кулак сжался чуть крепче.

Кольцо лежало в кармане уже третий день.

Я его не надевала. Не возвращала. Просто носила с собой как нерешённое дело — а нерешённые дела я умею держать в подвешенном состоянии профессионально.

Тайлер не спрашивал. Умный человек.

Скай проснулась в пять утра —добро пожаловать в реальность. При этом просыпаться ненавидела, что звучало как противоречие, но логика годовалого ребёнка работает по собственным законам. Просто лежала и возмущалась фактом существования утра, пока я не пришла с книжкой.

Я читала ей про лягушку.

Лягушка делала что-то важное на каждой странице — прыгала, квакала, дружила с другими лягушками. Скай смотрела на картинки серьёзно, иногда тыкала пальцем в страницу.

За окном ещё темно. В доме тихо — Диего спит, Тай спит, третий Хоуторн пока не определился с режимом.

Кольцо давило через ткань.

— Как думаешь, — сказала я Скай тихо, — твоя мать идиотка?

Скай посмотрела на меня. Потом на лягушку. Сунула палец в рот — пальцы рук она уже переросла, перешла на пальцы ног.

— Молчание знак согласия, — резюмировала я.

Перевернула страницу.

Лягушка на следующей странице выглядела подозрительно довольной жизнью.

Я стояла посреди детской и считала медуз на стене.

Один, два, три — оранжевая, красная, синяя. Скай орала на коврике. Диего тянул меня за руку и что-то требовал на языке, который я пока не выучила. Кот прошёл между ног деловито и без сочувствия.

Я считала медуз.

Четыре, пять — в животе третий Хоуторн выбрал этот момент, чтобы напомнить о существовании. Локтём, кажется. Или коленом. Всё равно.

Диего дёрнул сильнее.

— Ма.

— Да.

— МА.

— Я слышу.

Скай сменила тональность — выше, настойчивее, с претензией.

Я прижала пальцы к переносице и закрыла глаза. Окно было прямо передо мной. Третий этаж. Снег внизу мягкий, выжила бы — вампир всё-таки. Но идея была соблазнительная чисто концептуально.

— Ки.

Тайлер был в дверях. Оценил картину за три секунды и вошёл без лишних слов. Взял Скай с коврика, присел перед Диего, что-то сказал тихо. Тот немедленно переключился на отца.

Тишина. Относительная.

— Иди, — сказал Тайлер. — Просто выйди из комнаты.

— Я не могу просто.

— Можешь. Иди.

Я вышла.

Встала в коридоре, прислонилась спиной к стене, сползла на пол и сидела так несколько минут. Просто дышала. За дверью Тайлер что-то мурлыкал Скай, Диего лепетал в ответ на что-то своё.

Скай развивалась стремительно.

За одну неделю — лазание, сидение, переворот на живот, переворот на спину, смех. Тайлер фиксировал каждый рубеж с серьёзностью исследователя, открывающего новый вид. Я наблюдала с кофе и думала, что второй ребёнок развивается быстрее просто потому, что у него перед глазами старший брат и есть, с кого брать пример.

Диего в соседней комнате что-то разрушал планово и методично.

Тайлер сидел на полу перед Скай и катал к ней маленький мяч. Скай следила за ним взглядом.

— Она пытается говорить, — сообщил Тай.

— Ей год.

— Диего год говорил «ма».

— Диего в год говорил что-то похожее на «ма» и мы сделали вид, что засчитали.

Скай в этот момент что-то произнесла — отчётливо, с интонацией, явно осмысленно. Что именно — неразборчиво, но тон был излагающим позицию.

— Слышишь? — сказал Тайлер.

— Слышу.

— Это слово.

— Это звук.

— Киана.

— Тай, у неё режутся зубы, она сейчас кусает всё подряд и смотрит на твой палец с интересом — может, сначала отодвинь руку.

Он отодвинул. Вовремя.

Скай улыбнулась — широко, почти всеми зубами, совершенно довольная собой.

Моя дочь.

Тартоза пахла океаном и цветами.

Я сидела на краю фонтана на главной площади и делала последнюю попытку.

— Нам и так хорошо, — сказала я.

— Хорошо, — согласился Тайлер.

— Штамп ничего не меняет.

— Не меняет.

— Тогда зачем?

Он повернулся ко мне. Смотрел спокойно — без давления, без аргументов, просто смотрел.

— Потому что я хочу, — сказал наконец. — Просто хочу. Не для документов, не для мамы, не для общества. Для себя.

Я смотрела на фонтан.

Розы вокруг него были живые — не декоративные, настоящие, с запахом. Тартоза вообще была до раздражения красивой — деревенские магазины, океан за каждым углом, всё дышало какой-то открыточной любовью к жизни.

— Платье я выбираю сама, — сказала я.

— Разумеется.

— И никакого белого.

— Договорились.

— И церемония короткая.

— Какую скажешь.

Я покосилась на него.

— Ты со всем соглашаешься.

— Я выиграл главное, — сказал он просто. — Остальное детали.

Крылья за спиной светились тихо в вечернем свете.

Я встала.

— Идём искать платье, — сказала я. — И, если там будет только белое — едем домой.

— Там не только белое.

— Откуда знаешь?

— Я проверил заранее.

Я посмотрела на него долгую секунду.

— Ты невозможен, — сказала я.

— Это взаимно, — ответил он.

Платье оказалось не белым.

Молочное, с разрезом, с асимметричным подолом — достаточно далеко от традиций, чтобы я могла смотреть на себя в зеркало без внутреннего протеста. Тайлер, когда увидел, — крылья дрогнули и сразу выдали всё, что думал, без слов.

Детей оставили с Серво.

Это был принципиальный момент — маленькая церемония, только свои и взрослые.

Трой забрал меня из комнаты для невесты.

Шёл рядом, молча, серьёзно — и именно это молчание было правильным. Не торжественным, не давящим. Просто Трой, который знал меня давно и понимал, что сейчас не надо ничего говорить.

— Нормально? — спросил он всё-таки у дверей.

— Спроси через десять минут, — сказала я.

Он усмехнулся и предложил руку.

Тайлер стоял у алтаря.

Смотрел на меня.

То самое выражение. Большие планы на будущее без слов.

Я дошла.

— Привет, — сказал он тихо.

— Привет, — ответила я.

Трой отступил.

Началось.

Дедушка в костюме регистратора что-то говорил.

Слова шли мимо — красивые, правильные. Я смотрела на Тайлера и думала совсем о другом.

Может, это сон.

Я умею отличать сны от реальности — вампирский инстинкт, обострённое восприятие. Но сейчас зачем-то проверяла. Вот арка. Вот цветы. Вот Тай напротив — веснушки, крылья сложены, смотрит на меня так, будто я единственное, что есть в этой комнате.

Не сон.

А хочу ли я, чтобы его не было?

Я быстро пробежала по памяти, как адвокат перед решающим аргументом. Без детей. Без Тая. Пустая квартира, только я, Морда на жердочке, кошка. Никаких подгузников, никакого лепета, никаких крыльев, которые светятся, когда за меня беспокоится.

Что-то внутри ответило раньше, чем я успела сформулировать вопрос.

Нет.

Не хочу.

Просто страх — старый, привычный, тот самый, который я таскала с собой столько лет, что перестала замечать. Страх привязаться и потерять. Страх, что выберу и пожалею. Страх быть той, кто нуждается.

Свободная жизнь была не свободой. Это была просто клетка с красивым названием.

Тайлер чуть наклонил голову — едва заметно, только для меня. Спрашивал без слов: ты здесь?

Я выдохнула.

— Здесь, — сказала тихо.

Крис сделал паузу.

Тайлер улыбнулся — углом рта, коротко.

Я протянула руку.

Тост произносил папа.

Разумеется, папа. Мама была бы слишком эмоциональной, Рори слишком циничной, Трой слишком лаконичным. Папа встал с бокалом шампанского, откашлялся, посмотрел на нас обоих — и начал.

Он говорил про то, как я появилась на свет, какой была в детстве — серьёзной, упрямой, с мнением по любому вопросу. Про то, как он смотрел на меня и думал: этому человеку будет непросто, но скучно — никогда.

Он говорил про Тайлера. Сказал, что видит человека, который умеет стоять рядом не заслоняя. Что это редкость. Что он рад.

Три слова. Исчерпывающе.

Мама рядом промокала глаза.

Тайлер держал мою руку — просто держал, без лишних движений.

— За Киану и Тайлера, — сказал папа и поднял бокал. — За то, что их дело — их дело. И они разобрались сами.

Я засмеялась — неожиданно для себя, коротко.

Папа подмигнул мне через зал.

Лэрри Волков — лаконичный, точный, всегда в точку.

Я подняла бокал с водой.

Первый танец я помню плохо.

Музыка, его руки, белый подол кружится — всё это было, но параллельно шёл другой процесс, о котором я пока не сообщала. Схватки начались ещё во время тостов. Я посчитала интервалы, оценила ситуацию и приняла адекватное решение: не паниковать, не прерывать, дотерпеть до конца танца.

Профессиональный подход к форс-мажору.

Тайлер вёл меня по кругу и что-то тихо говорил — я кивала в нужных местах и дышала так, как учили на курсах, которые я прогуляла наполовину.

Музыка закончилась.

Он наклонился, что-то шепнул. Я подняла взгляд.

— Нам пора, — сказала я.

— Куда?

— В роддом.

Пауза. Крылья вспыхнули — ярко, неконтролируемо.

— С какого момента?

— С тостов примерно.

— КИАНА!

— Тихо. — Я сжала его руку. — Все веселятся, никто не смотрит. Просто идём к выходу спокойно.

— Ты рожаешь на собственной свадьбе.

— Я рожаю после собственной свадьбы, танец был последним пунктом программы. Идём.

Мы вышли тихо. Мама что-то говорила Рори, папа разговаривал с Троем, гости танцевали. Никто не обернулся.

За дверью Тайлер немедленно превратился в человека с очень конкретной программой действий.

— Машина, — сказал он.

— Машина, — согласилась я.

Третий Хоуторн ждать не собирался.

 

[Элериниара]

Снова девочка.

Тайлер стоял у аппарата и смотрел на меня, как на супергероя, только что спасшего минимум планету.

— Ты справилась, — сказал он.

— Третий раз, — уточнила я. — Почти не материлась. Отметь это.

Он взял мою руку.

— Имя выбирай ты, — сказала я. — Моя фантазия умерла вместе с последней схваткой.

Он подумал недолго.

— Лорена.

Я повторила про себя. Подошло.

— Лорена Шарм, — сказал он тихо.

— Хоуторн, — поправила я автоматически.

Он улыбнулся — не стал спорить.

Я посмотрела на дочь. Третья. Три ребёнка за четыре года. Потолок, больничный свет, где-то на другом конце города гости допивают шампанское и не знают, что молодожёны уже стали родителями снова.

— Тай, — сказала я.

— М?

— Пока не сделаешь вазектомию — не приближайся.

Долгая пауза.

— Киана…

— Это не обсуждается.

Лорена лежала за стенкой бокса и молчала. Умная девочка — сразу поняла, что в этой семье последнее слово за мамой.

Диего стоял на лестнице и смотрел вниз с таким видом, словно принял уже окончательное решение.

— Не слезу.

— Диего.

— Пусть увезут обратно. У меня нет столько игрушек.

Я смотрела на него снизу. Полная серьёзность, ни капли сомнений в правоте своей позиции.

— Скай тоже была новой, — сказала я. — Ты тогда тащил ей игрушки.

— Скай другая.

— Чем?

Пауза. Думал.

— Она уже здесь, — заключил он наконец, как будто это объясняло всё.

Лорена спала, не подозревая, что её уже вернули обратно решением старшего брата.

Я села на ступеньку ниже Диего. Он покосился, но не отодвинулся.

— Она будет тебя любить, — сказала я.

— Все равно.

— Она будет думать, что ты самый крутой.

Молчание. Это зацепило, я видела.

— Скай так думает? — спросил он осторожно.

— Скай за тобой ползает по всей комнате.

Диего посмотрел на коляску. Потом на меня. Слез со ступеньки — медленно, давая понять, что это его решение.

Подошёл к коляске. Заглянул.

Лорена спала.

— Маленькая, — констатировал он.

— Ты тоже был такой.

Он хмыкнул и… ушёл за игрушками.

Скай про Лорену забыла на третий день.

Не со зла — нашлись дела важнее. Ползание открыло весь мир заново: каждый угол комнаты, каждая ножка шкафа, каждая соринка на полу требовали немедленного изучения. Она двигалась по детской последовательно, как следователь по месту преступления.

Диего крутился рядом с кроваткой Лорены — заглядывал, что-то объяснял ей серьёзным голосом. Лор смотрела в потолок.

— Это медуза, — говорил он, тыкая в стену. — А это Губка Боб. Он живёт под водой. Я тоже умею нырять.

Малышка молчала.

— Она не слушает, — пожаловался сын мне.

— Ей три недели.

— И что?

Скай в этот момент добралась до плюшевого бобра и победно заорала — нашла.

Диего обернулся на сестру, потом на Лорену, потом снова на меня.

— Скай умеет кричать, — сообщил он. — Лор тоже умеет. — Пауза. — Я один нормальный?

— Абсолютно, — сказала я.

Он кивнул с нескрываемым удовлетворением и пошёл строить что-то из кубиков подальше от женского хаоса.

Дети спали. Мы сбежали.

Недалеко — лес за домом, костёр, чужая компания у огня, которой до нас не было дела.

Огонь трещал громко и жарко. Я стояла рядом с Таем, плечом к плечу, и смотрела на пламя.

— Нам надо делать это чаще, — сказала я.

— Угу.

— Я серьёзно.

— Я согласен. — Он притянул меня ближе. — Ты давно так не молчала.

— Я всегда молчу.

— Ты всегда думаешь вслух и называешь это молчанием.

Я не стала спорить — он был прав.

Костёр разгорался. Незнакомец напротив подбросил ветку, искры взлетели вверх и погасли в темноте. Где-то в кронах возился ночной зверь.

Тай поцеловал меня в висок.

Скай росла с характером.

Если брала что-то в руки, то крепко и с намерением швырнуть.

Я сидела с ней на кухне, она сжимала погремушку и смотрела на меня с нарастающим подозрением.

— Где все? — говорило её лицо совершенно отчётливо.

Диего на полу ел бутерброд и листал какую-то книжку с картинками. К счастью, ему уже не нужен постоянный контроль. Это было открытием: в какой-то момент старший просто начинает справляться сам, и ты не успел заметить, когда именно это случилось.

Скай заныла — не заплакала, именно заныла, требовательно и деловито.

— Я здесь, — сказала я.

Не помогло. Она хотела аудиторию побольше.

Диего поднял взгляд от книжки, оценил сестру и вернулся к картинкам — опытный, знает, что это пройдёт.

Я смотрела на них обоих и думала, что полгода назад не могла представить ни одного спокойного утра. А вот оно — почти тихое, практически управляемое. Лорена спит, Диего читает, Скай возмущается в штатном режиме.

Почти нормальная жизнь.

Диего промахнулся мимо горшка.

Это был серьёзный удар по самолюбию — он стоял посреди детской с таким лицом, будто проиграл важные переговоры. Четыре года, а достоинство уже вполне взрослое.

Я держала Скай на руках, когда он пришёл ко мне — не за утешением, за поддержкой. Обнял за ногу, уткнулся и молчал.

— Бывает, — сказала я.

— Неприятно, — сообщил он в мою коленку.

— Знаю.

Скай потянулась к его голове — схватила за волосы с искренним интересом. Диего поднял взгляд, посмотрел на сестру. Та улыбнулась ему беззаботно и радостно.

Что-то в нём немного отпустило.

— Она меня любит? — спросил он.

— Обожает.

Он высвободил волосы из маленького кулака — аккуратно, без обиды — и выпрямился.

— Ладно, — сказал он и пошёл обратно в ванную. Сам. Разбираться.

Я смотрела ему вслед.

Строгость — это не про крик и не про наказания. Это когда ребёнок уходит решать проблему сам, потому что знает — мама рядом, но справляться нужно самому.

Откуда он это понял, если я не объясняла?

Лорену отселили к Скай примерно тогда, когда стало понятно, что держать её в спальне с нами — это не родительская самоотверженность, а добровольное безумие.

Теория была простая: сёстры, пусть дружат. Компания, совместный сон, всё такое.

Скай отнеслась к событию с полным безразличием. Она спала.

Лорена каждое утро просыпалась, как пожарная тревога.

Не постепенно, не с хныканьем — сразу, в полный голос, с максимальной громкостью. Я несколько раз проверяла: она не голодная, не мокрая, ничего не болит. Просто просыпалась — и немедленно сообщала об этом всему дому. А потом умолкала сама, как только успевала осмотреться.

Знакомое место. Можно продолжать жить.

Морда один раз заглянул в детскую в семь утра и больше не заглядывал.

— Эта крррричит грррромче той, — сообщил он мне в коридоре.

— Скай не кричала, — возразила я.

— Та ныла. Эта хуже.

Я не стала спорить.

Болеть я не умею.

Не в смысле «стойко переношу» — в смысле организм отказывается принимать концепцию. Вампирская часть негодует, оборотническая часть считает это слабостью, и вместе они устраивают внутри что-то вроде корпоративного конфликта, пока я стою посреди террасы и смотрю на звёздочки перед глазами.

Красивые, кстати. Не рекомендую.

Из вороха этого визуального мусора я разглядела Диего перед растениями Тайлера.

Тай выращивает этот сад с той целеустремленностью, с которой другие люди строят карьеры. Каждый куст на своём месте, каждое растение знает своё имя и расписание полива. Фей разговаривает с ними!

Диего общался с ними иначе: выдёргивал что-то из грядки с видом занятого важным исследованием ученого.

Я открыла рот.

Звёздочки пошли гуще.

Закрыла рот, оперлась о косяк и решила, что Тай сам разберётся. Он садовод. Это его территория. Я юрист и мать троих детей со звездочками — у меня другая юрисдикция.

Из детской донёсся восторженный визг Скай.

Кот, судя по звукам, наконец снизошёл до знакомства. Он долго держался.

Умный кот. Слишком долго живёт в этом доме, чтобы не знать — рано или поздно дети найдут тебя.

Лорена развивалась по собственному графику — без согласования с педиатрическими нормами и родительскими ожиданиями.

За одну неделю: научилась добывать что-то из кроватки (Тайлер потом не досчитался игрушки-прорезывателя — улики указывали на Лор, но доказательная база хромала), освоила прицельное хватание руками и бурчание, которое она явно считала полноценной коммуникацией.

Чихала часто. Это тоже было задокументировано вселенной, как особая черта.

Скай стала есть морковное пюре.

Ела так, словно открыла для себя нечто важное. Морковь зашла. Морковь была принята и одобрена. Скай сидела с ложкой и выражением глубокого удовлетворения, которое я у неё до этого видела только, когда кот наконец дался в руки.

Официально это называлось «личное пространство для профессионального развития».

Тай тренировался. Я работала с украшениями. Всё очень продуктивно.

На двери был замок. Это был первый замок, установленный не по соображениям безопасности, а по соображениям психического здоровья.

Внутри было тихо.

Это слово утратило смысл где-то между рождением Скай и появлением Лор, и я успела забыть, как оно ощущается физически. Тишина. Только тренажёры, мои инструменты.

— Думаешь, они нас ищут? — спросила я однажды, не отрываясь от застёжки.

— Диего точно нет, — сказал Тай. — Скай спит. Лор не ходит.

Логично. Исчерпывающий анализ ситуации.

Я отложила серьги и просто посидела минуту в тишине.

Морда знал про комнату с первого дня. Он единственный, кто мог войти — но не входил. Иногда сидел на подоконнике и молчал. Солидарность, наверное. Или просто тоже отдыхал от детей.

Скай исполнялось три года, и мы отпраздновали это в парке под дождём — потому что планировали заранее, а погода в этом городе не подчиняется планам.

Лорена на руках у Тая возмущалась природному явлению с завидным упорством и без пауз. Не плакала — именно возмущалась. Мокро, холодно, рюкзак-переноска в целом хорош, но общая концепция прогулки не одобрена.

Скай получила торт.

Скай посмотрела на торт.

Торт был отвергнут.

Морковное пюре — да. Праздничный торт — нет. Логика Скай Хоуторн, том первый.

Диего на площадке не замечал ни дождя, ни именинницы, ни общего настроения мероприятия. Горка была супер. Те, кто строит горки — тоже супер. Это исчерпывающая оценка праздника с его стороны.

Я стояла под дождём, мокрая, с несъеденным тортом, и думала, что день рождения в парке — это была чья-то идея.

Моя идея.

Отличная была идея.

Скай получила тарелку со спагетти, вилку и инструкцию есть самостоятельно.

Скай приняла это как должное. Уже взрослый человечек, справится.

Лорена в стульчике наблюдала за сестрой и делала выводы.

Выводы были такие: там еда - еда выглядит лучше, чем то, что предлагают мне - хочу то же самое – немедленно.

Тай кормил её с ложки, и в целом еда была та же самая, но это не имело значения — важен был принцип. Скай ела сама с тарелки. Лор тянулась к ней обеими руками, насколько позволял стульчик и длина рук.

Тай поймал её за запястье, развернул обратно, предложил ложку.

Лорена посмотрела на ложку. Посмотрела на Скай. Снова на ложку.

Взяла ложку. Съела. Без энтузиазма, но съела.

Скай не смотрела на сестру. Ела сосредоточенно, накручивала спагетти со стопроцентным погружением в процесс.

— Она завидует, — сообщил Диего откуда-то сзади.

— Не завидует, — сказала я. — Учится.

Пауза.

— Это одно и то же, — сказал он и ушёл.

Я не нашла, что возразить.

Я читала ей одну и ту же книгу про осьминога уже четвёртый раз подряд.

Скай помнила каждое слово и поправляла меня, если я пыталась срезать угол. Не умеет читать, но уже редактор. Сидела у моих ног с таким терпеливым выражением, что становилось неловко за свой тон на пятой странице.

Любит книги. Это мягко сказано. Скай относится к книгам, как к личным отношениям, — с ожиданиями, претензиями и нежеланием делиться.

Где-то в соседней комнате Тай играл с Диего — судя по звукам, в нечто физическое и всё более громкое. Смех. Грохот. Потом снова смех — значит, никто не пострадал.

Диего скоро в школу.

Я перевернула страницу и подумала об этом чуть дольше. Шесть лет — это же смешно! Недавно был младенец, который причмокивал в кроватке. А теперь, вон, грохочет в соседней комнате и баловаться с ним становится сложнее.

— Дальше, — сказала Скай.

Я дочитала про осьминога. Она немедленно потащила следующую книгу.

Полночь. Дети спят. Тай спит.

Я стояла во дворе и смотрела в луч.

Не метафора. Буквальный луч — белый, вертикальный, прямо из неба в мой двор между пальмами и клумбой с петуниями. Луч гудел тихо, почти на грани слышимости, и пах чем-то металлическим и далёким.

Логичный человек ушёл бы в дом.

Я подошла ближе.

Потом — провал. Не сон, не темнота, именно провал — как страница, которую вырвали из книги. Только что был двор? и вот уже я стою на том же месте, но что-то не так. Руки на месте, ноги на месте, сад целый, луча нет.

Непонятно, что они сделали, и непонятно, кто они.

Голова гудит. Не больно — заморочено, как будто туда залезли, повертели что-то, поставили обратно не совсем ровно. Я простояла ещё минут пять, ждала — чего, не знаю. Повторения? Объяснений?

Ни того ни другого.

Двор тихий. Петунии целые. Тай не проснулся.

Я вернулась в дом. Легла. Уставилась в потолок.

Парк Гибби Поинт взято из Галереи

 

[Элериниара]

Диего исполнялось семь лет, и кто-то — не я, но я не сопротивлялась — решил, что это повод собрать всю семью в горах.

Два этажа, деревянный сруб, снег по самые окна, подъёмник маячит на склоне сзади. Бюджет аренды — цифра, после которой Тай молча закрыл ноутбук и пошёл поливать растения. Я поняла это как знак согласия.

Диего узнал про горы и три дня ходил с жутко задумчивым видом.

— Там будет снег?

— Много.

— И горка?

— Склон.

Пауза. Переварил разницу.

— Это лучше, — постановил он.

Лорена в этот разговор не вникала — она осваивала ходьбу и падала примерно каждые восемь шагов. Скай тащила в рюкзак всё подряд. Тайлер упаковывал травы — куда без них.

Пятеро. Плюс родители, плюс Рори, плюс брат с семьей.

Торт стоял на столе — бирюзовый, явно больше, чем нужно на одного семилетнего именинника.

Диего крутился у моих ног, пока я держала Лорену, — в комнате было много людей и он проверял, все ли на месте. Тайлер вошёл следом, Скай уже куда-то унеслась.

Я посмотрела на сына.

Семь лет — это уже не малыш, который заглядывал в коляску к Лор с ощущением контролёра. Это человек с мнением, с принципами, с личной позицией по вопросу горок и горшков.

— С днём рождения, — сказала я.

Он поднял взгляд. Улыбнулся.

— Торт мой?

— Твой.

— Весь?

— Нет.

Он вздохнул и пошёл звать всех к столу.

За низким столом сидели трое детей и кто-то из взрослых — Тайлер что-то говорил, все смеялись. Из кухни пахло едой. Рори стояла у стены с тарелкой, уши чуть подёргивались — слушала одновременно несколько разговоров, как умеют только оборотни.

Диего не сидел. Он существовал рядом со столом — присаживался, вскакивал, что-то объяснял руками, снова садился. Этот ребёнок никогда не будет просто находиться в комнате. Он будет её заполнять собой.

Тайлер сказал что-то — я не расслышала с другого конца, но Диего захохотал так, что опрокинулся назад. Встал, отряхнулся, засмеялся снова.

Богатая фантазия, — подумала я. — Это у него от отца.

Шутки у Тая всегда были такие — неожиданные, немного странные, и почему-то всегда попадали в цель.

Рори поймала мой взгляд через комнату и едва заметно кивнула в сторону Диего — мол, твой. Я пожала плечами — мол, знаю.

Он уже тянулся за чем-то на другом конце стола, не прерывая разговора.

В школе с ним не соскучатся.

Пока семья занималась семьёй, я нашла скалу.

Просто вышла за угол дома, и она там была. Тёмный базальт, заснеженные зацепы, высота достаточная, чтобы голова немного прочистилась. Дети под присмотром, Тайлер знает, где я, совесть молчит.

Первые метры — чистая механика: вес на ногах, руки ищут следующую точку, тело вспоминает логику подъёма. Холод на скале особенный — не уличный, размазанный, а конкретный, прямо в ладони через камень. Я его не боялась. Вампирская часть регистрировала температуру как информацию, не как угрозу.

Где-то внизу за спиной раздался вопль Скай. Потом затих. Значит, разобрались без меня.

Я поднялась ещё на полметра.

Снег на зацепах, ветер сбоку, под подошвой хрустнуло. Лучше, чем за столом с тортом и десятью разговорами одновременно. Лучше, чем в доме, где каждая комната занята кем-то из Хоуторнов.

Здесь только камень и я.

Я посмотрела вверх. До края ещё прилично.

Полезла дальше.

Склон Диего покорил сразу — встал на доску и поехал, будто делал это всю жизнь. Абсолютная уверенности в себе, ни грамма сомнений.

Тай, для сравнения, провёл на лыжах весь день и к вечеру смотрел на склоны, словно пережил личное предательство. Горы он любил. Лыжи его — нет. Это выяснилось экспериментально и дорогой ценой.

Диего приехал к финишу, развернулся, увидел отца у подъёмника с лицом побитой собаки — и расхохотался.

Тайлер что-то сказал. Я не слышала, но по крыльям, которые дёрнулись и сложились обратно, поняла: не самое дипломатичное.

Молодой фей, эмоции пока без фильтра.

Диего смеяться не перестал — и тут поскользнулся по инерции вперёд и приземлился лицом в сугроб. Встал. Поморгал. Провёл языком по зубам и обнаружил пропажу.

Пауза.

— Мама!

— Вижу.

— Зуб!

— Молочный был.

Он подумал секунду, взвесил потерю против только что исполненного трюка, и решение далось легко.

— Нормально, — сказал он и пошёл обратно на подъёмник.

Мы дошли до вершины уже после того, как небо окончательно почернело.

Мама стояла рядом — в зеленом пальто, абсолютно неуместном для горного похода, как будто собиралась на ужин, а не карабкалась по снегу два часа. Аланна Хоуторн никогда не одевалась по погоде.

Ветер на вершине был тихий. Неожиданно тихий — я ждала чего-то драматического, а горы просто молчали и светились синим под звёздами.

— Красиво, — сказала мама.

— Да.

Она помолчала. Я тоже.

Где-то далеко внизу светились окна нашего дома. Там Тай укладывал маленьких, Рори, вероятно, читала что-то у камина, Диего сопротивлялся сну с той же энергией, с которой днём штурмовал склон.

Отсюда всё это было просто светом в темноте.

— Ты справляешься? — спросила мама негромко.

Я смотрела на огни внизу.

— Справляюсь.

Она взяла меня под руку. Мы постояли ещё немного — две вампирши на вершине горы.

Дети не спали.

Тайлер стоял посреди детской с отрешенным видом. На полу сидела Лорена и ломала башню из кубиков — строила, рушила, строила снова, каждый цикл с нарастающим удовлетворением. Скай сидела на кровати с книжкой и не реагировала на происходящее вокруг вообще никак.

— Она так час, — сказал Тай, не оборачиваясь.

Скай перевернула страницу.

Я смотрела на дочь. Книжка про единорога, полное отсутствие интереса к внешнему миру — это моё, это прямо моё, я таким же запоем читала в детстве.

Тайлер пытался переключить её на кубики — предлагал башню, пирамидку, что-то архитектурное. Скай поднимала взгляд, оценивала, возвращалась к странице.

— Скай, — позвала я.

Подняла взгляд.

— Спать.

Пауза. Палец на странице — место не потерять.

— Дочитаю.

— Утром дочитаешь.

Она посмотрела на книгу. На меня. Приняла решение, которое далось явно тяжело, и отложила.

Тайлер беззвучно выдохнул за её спиной.

Школа Диего приняла и немедленно полюбила.

Это выяснилось сразу — он приходил домой не один, а с историями про Майю, про Дженни, про кого-то ещё, чьи имена я запоминала через раз. Девочки в основном. Мальчики почему-то реже. Диего это не смущало — он вообще не делил мир по таким категориям, делил по интересному и неинтересному.

Площадка у дома стала нейтральной территорией — сюда приходили после школы, качались на качелях, что-то решали важное.

Сегодня проиграл в камень-ножницы-бумагу. Это я поняла по траектории его возвращения домой — не шёл, а нёс себя с видом оскорблённого достоинства.

Дома его встретила Лорена, которая тащила по полу что-то громкое.

Диего посмотрел на неё.

— Она опять взяла мое.

— Она всегда берет чье-то.

— Можно я в свою комнату?

— Иди.

Он ушёл и закрыл дверь — аккуратно, что было хуже, чем если бы хлопнул. Хлопнуть — это выплеснуть. Аккуратно закрыть — это держать внутри и кипеть.

Фейская часть. Эмоции без клапана.

Тайлер учил Диего готовить смузи.

Это была его идея — совместное время, развитие навыков, всё правильно и по книжке. Диего стоял у блендера с травами в руках и слушал объяснения про базилик с выражением глубокой вежливости, за которым читалось полное безразличие к базилику.

Тай говорил. Диего кивал. Где-то между хлопьями и ягодами мысли сына явно уплыли в другую сторону.

Я наблюдала с дивана.

Слева на ковре Лорена каталась на бенгальском коте с такой уверенностью, что кот, судя по виду, уже смирился со своей судьбой. Скай рядом с книжкой — разумеется.

Телефон тренькнул. Я посмотрела — реклама какого-то приложения про отношения, семейные психологи-недоучки, консультации купидона. Я убрала телефон.

Потом подняла снова.

Тайлер в это время что-то говорил про перерождение — не в контексте рецепта, явно ушёл куда-то глубже. Диего смотрел на него уже иначе, с искренним интересом.

Я написала маме.

«Ты говорила про семейного психолога. Есть рекомендации?»

Ответ пришёл через минуту — она явно ждала этого вопроса давно.

«Наконец-то», — и номер телефона.

Сын попросил синтезатор. В пятницу Тай установил инструмент в комнате сына.

К субботнему утру Диего уже знал три аккорда и твёрдо считал это достаточным основанием играть после девяти вечера. Мы поспорили. Он проиграл, но без особого раскаяния.

Плакаты на стену он выбирал сам — яркие, шумные, немного хаотичные. Я не вмешивалась. Его комната, его территория, его вкус, который я не обязана разделять.

Тайлер заглянул, молча оценил плакаты и ушёл с нейтральным лицом. Это был максимум дипломатии с его стороны.

В другой комнате в это время Скай и Лорена играли у кукольного домика — Скай режиссировала, Лор импровизировала, и это сочетание стабильно заканчивалось переговорами.

К вечеру младших уложили спать, но что-то пошло не так.

Лор передвигалась тихо и целенаправленно, и пока Тай играл на синтезаторе вместе с Диего, а я разбирала рабочую почту, младшая дочь успела добраться сначала до кухни, дальше до коридора и почти до входной двери.

Три года, ноги короткие, а амбициям нет предела.

Я поймала её у порога.

— Куда?

Лор посмотрела на меня с абсолютным не понимаем: а что, собственно, не так?

— Гулять.

— Ночь.

Пауза. Это её не убедило, но физически она была слабее.

Мама осталась на несколько дней — официально помочь, неофициально посмотреть на внуков вблизи и составить собственное мнение о происходящем.

Лорена её вычислила в первый же вечер.

Встала перед ней с игрушечной курицей в руках и молча потянула руки вверх. Аланна Хоуторн, вампир со стажем, психолог с практикой, женщина с железными принципами относительно детской вседозволенности — подняла её немедленно и без возражений.

Я наблюдала со стороны.

— Ты всегда говорила, что детей не стоит приучать к рукам.

Мама устроила внучку поудобнее.

— Это я говорила про тебя. Ты была невыносима.

Дочь прижалась к ней с видом существа, достигшего цели. Бабочки на стене шевельнулись от сквозняка — белые, бумажные, Тайлер клеил их вместе со Скай прошлым летом.

— Она всегда такая? — спросила мама.

— Бродяга и манипулятор, — сказала я. — Талант врождённый.

Мама посмотрела на Лорену с нескрываемой нежностью.

— В кого бы…

Я предпочла не отвечать.

Картина была закончена в четыре утра.

Я отступила на шаг, посмотрела — водопад, тёмные камни, бирюза воды. Тот самый, с острова. Писала по памяти, и память оказалась точнее, чем я думала.

В наушнике бубнил чужой стрим — какой-то художник объяснял зрителям технику лессировки. Я слушала вполуха, пока работала, и не сразу уловила момент, когда он переключился на розыгрыш: случайное число, кто победит — получит совместный эфир, рост аудитории, всё дела.

Выпало моё имя.

Я уставилась в экран.

Чат взорвался поздравлениями. Стример радовался громко и искренне. Я стояла с кистью в руке и думала, что не нажимала вообще никаких кнопок — просто слушала фоном, пока писала.

Совместный эфир. Чужая аудитория. Популярность за счёт чужого канала.

Идея мне не нравилась от слова совсем.

Я посмотрела на законченную картину. Написала стримеру вежливый отказ — коротко, без объяснений, с благодарностью за случай.

Известности мне и так достаточно.

Лорена спала в палатке.

Не в кроватке — в палатке, которую Тайлер поставил в углу комнаты после третьего побега за ночь. Логика была простая: бродяге нужно собственное укрытие, иначе она будет искать его по всему дому.

Сработало.

Палатка встала на фоне тёмно-синей стены с нарисованными цветами — Губка Боб смотрел сверху с привычным невозмутимым достоинством. Лорена там внутри спала, словно никакой шум за дверью не имел к ней никакого отношения. Диего играл на синтезаторе — спала. Скай роняла книги — спала. Кот гремел миской на кухне — спала.

Я заглянула в палатку, постояла секунду.

Руки раскинуты, лицо абсолютно спокойное.

Я тихо задёрнула вход и вышла.

За стеной Диего взял неправильный аккорд и тут же поправился.

Лор не шевельнулась.

Проект занял весь стол и половину пола.

Диего руководил — объяснял, показывал, двигал детали по макету, как прораб на объекте. Рядом сидели трое одноклассников, кто-то кивал, кто-то спорил вполголоса. Скай устроилась с краю и молча делала свою часть с полным погружением.

Её никто не звал. Просто пришла, оценила задачу и включилась.

Диего покосился на сестру, ничего не сказал — принял как данность. Скай в школьных делах брата была уже не гостьей, а участником с негласным статусом.

Тайлер прошёл мимо, притормозил, посмотрел на макет.

— Солнечная система?

— Часть, — сказал Диего. — Внешние планеты.

— Кольца у Сатурна не те.

Пауза. Все подняли взгляды.

— Тай, — сказала я из кресла.

— Я просто…

— Тай!

Он поднял руки и ушёл к своим растениям. Диего проводил его взглядом, потом посмотрел на Сатурн, потом на Скай.

— Кольца нормальные, — сказал он.

— Нормальные, — согласилась сетра и вернулась к своей детали.

Проект был сдан на следующий день. Оценка хорошая. Кольца остались, как были.

Они делали уроки вместе — это случалось теперь регулярно, без чьей-либо инициативы.

Диего что-то говорил, Скай отвечала, оба смеялись над чем-то своим. Кот устроился под столом.

Скай нашла свой стиль — это было заметно. Она не подстраивалась под брата, не тянулась за ним — шла рядом на своей скорости, со своей логикой. Диего это чувствовал и не давил. Они вообще друг на друга не давили — просто существовали в одном пространстве и почему-то не мешали, а дополняли.

Редкость, если честно. Я с Троем так не умела.

Диего сказал что-то — Скай фыркнула и ткнула его карандашом в плечо. Он изобразил страдание, она не купилась, оба снова засмеялись.

За спиной тихо прошёл Тайлер с чашкой, остановился рядом, посмотрел на них через стекло.

— Ничего не сломали, — сказал он негромко.

— День ещё не кончился, — ответила я.

Он кивнул. Мы постояли ещё немного молча.

За домом у соседского мальчика был целый прилавок — камни, бабочки в рамках, какой-то синий кристалл под стеклом. Серьёзное предприятие для десяти лет.

Диего хотел кристалл.

Диего не выиграл кристалл.

Я не видела самого момента, но финал наблюдала лично — сын стоял перед прилавком с раскрытыми руками и таким выражением лица, словно его обсчитали на рынке. Продавец разводил руками. Скай стояла рядом и смотрела на брата так, когда очень хочется сказать я же говорила, но хватает ума промолчать.

Хватало не всегда. Сегодня хватило.

Диего повернулся и пошёл обратно — мимо меня, не останавливаясь.

— Всё мимо, — сообщил он в пространство.

— Бывает.

— Нечестно.

— Тоже бывает.

Он остановился, обернулся на кристалл ещё раз.

Скай догнала его и молча взяла за руку.

Бумаги привёз высокий мужчина в тёмном — советник короля Ондариона, лично, что само по себе было заявлением.

Я встретила его у двери.

Он протянул папку, я взяла. Мы стояли на пороге и смотрели друг на друга с профессиональной вежливостью.

— Поздравляю, — сказал он.

— Благодарю.

Внутри папки — печати, подписи, официальный шрифт на плотной бумаге. Династия Хоуторн. Глава — Киана Хоуторн. Дата основания.

Я закрыла папку.

Хоуторны в Форготен-Холлоу были не последними — это я знала давно, из маминых обмолвок, из того, как Влад когда-то упоминал нашу фамилию. Но одно дело знать, другое — держать в руках документ с печатью.

Тайлер появился за моим плечом. Посмотрел на папку.

Я убрала бумаги под мышку и придержала дверь.

— Передайте королю Ондариону мою признательность.

Он кивнул и ушёл.

Я закрыла дверь. Прислонилась спиной к дереву, подняла взгляд на Тайлера.

— Ну вот, — сказала я.

Он ничего не ответил — просто накрыл мою руку своей поверх папки.

Этого было достаточно.

​

​

 

[Элериниара]

Лорена прибежала ко мне в середине ночи.

Взволнованная.

Встала в дверях комнаты, сжала пальцы и сообщила:

— Скай разговаривает с кем-то под кроватью.

Я отложила документы.

В детской горел ночник. Скай сидела на полу у кровати и действительно разговаривала — тихо, серьёзно, с паузами. Под кроватью смутно светилось что-то синеватое.

Призрак. Молодой. Растерянный.

Скай его не боялась. Она его расспрашивала.

— Ты давно здесь? — услышала я.

Призрак что-то ответил — я не разобрала.

— Понятно, — сказала Скай.

Лорена дёрнула меня за руку.

— Мама. Там чудовище.

— Там не чудовище.

— А кто?

Я смотрела на Скай — на её спокойную спину, как она кивает чему-то невидимому.

— Гость заглянул, — сказала я наконец. — Иди спать, Лор, все нормально.

За завтраком я выбрала момент.

— Скай. Про ночного...

Скай подняла взгляд от тетради — спокойно, без тени смущения.

— Мам, ты можешь проверить вот это? — и развернула страницу ко мне.

Задача по математике. Аккуратный почерк, все шаги расписаны.

— Скай…

— Я не уверена в последнем действии.

Я посмотрела на неё. Она смотрела в тетрадь — терпеливо, с полной готовностью ждать сколько потребуется, пока я не переключусь на нужную ей тему.

Манипулятор в полный рост.

Я взяла карандаш, проверила последнее действие — верно, разумеется, верно, у неё всегда верно — и вернула тетрадь.

— Правильно.

— Спасибо. — И снова склонилась над заданием.

За спиной на стене сушились травяные связки Тайлера, в углу зеленела стена с его растениями. Утренний свет лежал на столе.

Разговор про призрака Скай закрыла так легко и чисто, что я почти поверила в случайность.

Энцо Альто возник на пороге совершенно неожиданно. Мужчина в пальто с меховым воротником, привыкший, что двери открываются еще до стука.

— Киана Хоуторн. — Не вопрос. Констатация. — Глава династии Альто наносит визит главе династии Хоуторн. Давно следовало познакомиться.

Улыбка у него была отточенная — из тех, что работают на любую аудиторию безотказно.

Я посторонилась. Он вошёл.

Тайлер стоял у окна с кофе и наблюдал. Крылья плотно сложены, челюсть чуть напряжена.

Энцо говорил хорошо. Про Ондарион, про возможности, про то, что двум сильным родам выгоднее двигаться в одном направлении. Голос низкий, темп уверенный, дистанция между нами сокращалась незаметно, но неуклонно.

Я слушала. Ондарион — не провинция. Это другой масштаб, другой реестр, другой вес имени.

— Разумеется, семья Альто окажет любую помощь с переездом, — добавил он.

— Интересно, — сказала я честно.

За спиной Энцо Тай аккуратно поставил кружку на стол.

Энцо это почувствовал — скосил взгляд, вернулся ко мне, улыбнулся шире.

— Предложение открыто, Киана. Подумайте.

Когда дверь за ним закрылась, в гостиной стало очень тихо.

— Интересно, — повторил муж моим голосом, без интонации.

— Это была оценка предложения, Тай, не человека.

— Он стоял в десяти сантиметрах от тебя.

— Мы просто разговаривали.

— Очень близко разговаривали.

Я посмотрела на него. Крылья дрогнули — фиолетовые, едва заметно светящиеся. Злится.

— Ондарион — это серьёзно, — сказала я. — Я не собираюсь отказываться, не подумав.

— Я не прошу отказываться. — Пауза. — Я прошу, чтобы в следующий раз ты позвала меня, когда такие люди приходят на порог.

Это было справедливо. Я не стала спорить.

Но Ондарион из головы не уходил.

Тай после визита Энцо пошёл в спортивную комнату и достал деревянный меч.

Это был красноречивый выбор. Тренажёры стояли нетронутые — он взял именно меч и работал по манекену, с нарастающей интенсивностью. Удар, разворот, снова удар. Крылья за спиной светились ровно.

Я встала в дверях, скрестила руки.

— Манекен ни в чём не виноват.

— Я знаю. — Удар. — Мне нравится владение клинком.

— С каких пор?

— С сегодняшнего утра примерно.

Я смотрела на его спину — напряжённую, упрямую. Тайлер Шарм умел молчать о важном часами, но тело его не умело вообще никогда.

Он остановился. Обернулся. Волосы влажные, дышит чаще обычного.

— Я не ревную к нему, — сказал он. — Я ревную к идее. К тому, что ты загорелась.

Это было точнее, чем я ожидала. И честнее.

— Тай.

— М.

— Я никуда не еду без разговора с тобой. Ты это знаешь.

Он помолчал.

Что-то в плечах отпустило.

— Знаю, — сказал он наконец и отложил меч.

Диего стоял у мишени с луком и делал вид, что очень занят стрельбой.

Локоть он натёр — держал руку чуть неловко, но не обращал внимание. Он был здесь давно. До того, как закончился разговор с Таем.

Я подошла. Встала рядом.

— Попадаешь?

— Почти.

— Локоть покажи.

Он показал — нехотя. Я осмотрела, ничего страшного.

— Слышал нас с папой?

Пауза. Стрела в пальцах.

— Немного.

— Сколько — немного?

Он опустил лук. Посмотрел на мишень, не на меня.

— Вы уедете в Ондарион?

Вот оно. Не ревность, не любопытство — страх, аккуратно упакованный в нейтральный тон.

— Никто никуда не едет без разговора со всеми, — сказала я. — Включая тебя.

Он наконец посмотрел на меня.

— Честно?

— Честно.

Он снова поднял лук, прицелился.

Стрела ушла левее яблочка.

— Локоть держи ровнее, — сказала я.

— Знаю, — буркнул он.

Но выпрямил.

Скай я нашла в её комнате — сидела за столиком и разбирала баночки с блёстками с такой сосредоточенностью, будто это была архивная работа государственной важности.

Я присела на край кровати.

— Скай. Про призрака всё-таки поговорим.

Баночка с синими блёстками закрылась. Открылась баночка с золотыми.

— Его зовут Арни, — сказала она спокойно, не поднимая головы. — Он не злой. Просто застрял.

— Застрял — это как?

— Не знает, куда идти дальше. — Пауза. — Я ему объясняю.

Я смотрела на макушку дочери — на блёстки в волосах, на аккуратные руки, раскладывающие баночки по цвету.

Подружилась с призраком и взяла на себя ответственность за его дальнейший маршрут.

— Он тебя не пугает?

— Нет. — Золотые к золотым, серебряные к серебряным. — Пугает то, чего не понимаешь. Я его понимаю.

Это прозвучало настолько взросло, что я секунду просто молчала.

— Если станет сложнее — скажешь мне?

— Скажу.

Она наконец подняла взгляд — серьёзный, прямой, совершенно спокойный.

Диего, разумеется, не удержался.

Я узнала об этом по тому, как Скай явилась ко мне с очень конкретным планом — не просьбой, именно планом, с датой и списком гостей.

— Пижамная вечеринка, — сказала она. — Пока мы ещё здесь.

Пока мы ещё здесь. Диего хорошо поработал.

Я не стала объяснять, что никакого переезда не решено. Просто сказала да.

К вечеру гостиная была оккупирована полностью. Спальники на полу, подушки везде, на ступеньках сидели две подружки Скай и ещё кто-то, кого я видела впервые. Лорена крутилась между ними с видом полноправного участника — её никто не приглашал, но и выгнать было нереально.

Скай взяла скрипку.

Это меня застало врасплох — я не знала, что она занимается. Тайлер, судя по лицу, знал и молчал, берёг сюрприз.

Играла неплохо. Очень неплохо. Подружки слушали, кто-то захлопал, Лорена немедленно начала раскачиваться в такт.

Я стояла у стены рядом с Таем.

— Ты знал про скрипку?

— Три месяца занимается.

— И молчал.

— Она просила не говорить. — Пауза. — Хотела сначала научиться.

Я смотрела на дочь — на то, как она стоит в центре комнаты, прямая, сосредоточенная, совершенно в своей тарелке.

В центре внимания. И не тяготится этим ни секунды.

Тайлер навёл справки об Энцо Альто.

— У него забрали ребёнка, — сказал он без предисловий. — Социальные службы. Несколько лет назад.

Я опустила чашку.

— Подробности?

— Пока нет. Но история есть, и она нехорошая.

Камин за его спиной потрескивал. Кот на полке наблюдал за нами с профессиональным безразличием.

Вот, значит, как. Представительный мужчина в меховом воротнике, отточенная улыбка, предложение о союзе.

Это не обязательно его вина. Но это и не случайность, которую можно не учитывать.

Тайлер смотрел на меня — не торжествующе, без я же говорил. Просто ждал.

— Ты боялся не зря, — сказала я.

— Я боялся другого. — Он помолчал. — Но это важнее.

Да. Важнее.

Ондарион никуда не денется. Союзы тоже. А вот доверять человеку, у которого в биографии такие пробелы, — это уже другой разговор, и вести его я буду на своих условиях.

— Узнай подробности, — сказала я.

Он кивнул. Крылья за спиной наконец расправились — впервые за несколько дней, без напряжения.

Лорене исполнялось четыре года.

Торт со свечами стоял на столе, и коты добрались до него раньше всех — обнюхивали с двух сторон, будто проводили экспертизу на пригодность.

Лорена на это отреагировала неожиданно спокойно. Постояла, посмотрела, вынесла вердикт:

— Пусть нюхают. Им тоже праздник.

Такое великодушие выглядело подозрительно.

Диего пришёл на кухню, увидел котов у торта, немедленно открыл рот, но Лорена опередила:

— Я разрешила.

Он закрыл рот.

Тайлер убрал котов со стола без лишних слов, поставил торт обратно в центр, воткнул четыре свечи.

Лорена задувала долго — думала над желанием. Серьёзно думала, с закрытыми глазами, с полной внутренней сосредоточенностью.

— Загадала? — спросила Скай.

— Да.

— Что?

— Не скажу. Не исполнится.

Диего фыркнул.

Торт разрезали. Коты сидели рядом и ждали своей доли.

Скай показала брату одну игру, просто так, между делом, и к вечеру они сидели на диване плечом к плечу и не реагировали на внешние раздражители.

Я прошла мимо три раза. Ни один не поднял голову.

— Диего, ужин.

— Сейчас.

Это «сейчас» я слышала ещё четыре раза с интервалом в пятнадцать минут.

Тайлер выглянул из кухни, оценил картину и тихо вернулся обратно.

Скай в игровых вопросах оказалась неожиданно компетентной. Объясняла брату что-то вполголоса, показывала, иногда забирала контроллер и демонстрировала терпеливо и без раздражения.

Диего слушал без обычного сопротивления к чужим инструкциям.

Это само по себе было явлением.

Лорена просидела рядом минут десять, пытаясь понять суть происходящего, потом ушла — видимо, без физического перемещения по пространству игра её не захватила.

Я посмотрела на них обоих — на одинаковый наклон голов, на синхронное напряжение в плечах в сложных моментах.

Нитка с иголочкой. Это точно про них.

— Диего. Последний раз.

— Мам, мы почти.

Скай покосилась на брата и быстро поставила паузу.

— Пошли, — сказала она.

Он встал без возражений.

Иголочка командует.

Я выбрала спортивную комнату намеренно.

Нейтральная территория. Манекен в углу — безмолвный свидетель наших разногласий. Тайлер стоял у тренажёра и сразу понял по тому, как я вошла, что разговор будет не про ужин.

— Я приняла решение по Ондариону.

Молчание. Руки опустились.

— И?

— Едем.

Что-то в его лице напряглось. Он осторожно взял меня за руки, будто проверял, здесь ли я вообще.

— Ки! Дети. Дом. Всё, что мы строили.

— Строили мы, и перестроим мы. — Я не убирала рук. — Ондарион — это другой масштаб, Тай. Для семьи, для детей, для всего.

— Для тебя.

— Да. И для меня тоже. — Пауза. — Ты боишься не переезда.

Он смотрел на меня долго, в упор.

— Боюсь, что там ты станешь другой.

Вот оно. Не Энцо, не Ондарион, не логистика. Просто страх, что расстояние между нами, которое появилось после визита Альто, станет постоянным.

Я сжала его руки крепче.

— Я уже другая. Каждый год другая. — Он молчал. — Ты тоже. Это не повод стоять на месте.

Манекен в углу смотрел в стену с обычным невозмутимым видом.

Тайлер выдохнул.

Война только началась. Я это знала. Но первый бой прошёл без потерь — это уже что-то.

Идея с лагерем пришлась очень кстати.

Тайлер согласился слишком быстро — значит, тоже понимал, что следующие недели в доме будут не самыми тихими, и дети рядом с этим ни к чему.

Диего в лагерь не хотел категорически.

— У меня тут всё есть, — объяснил он с исчерпывающей логикой. — Друзья, синтезатор, площадка.

— В лагере тоже будет площадка.

— Моя лучше.

Спорить с этим было сложно — он искренне так считал, и переубеждение требовало аргументов, которых у меня не было.

В итоге уехал. С видом человека, которого несправедливо лишили законной территории.

Скай собрала рюкзак за двадцать минут — книги, скрипка, блокнот. Лорена пыталась взять палатку. Палатку отстояли с трудом.

Я смотрела на фотографию с планшета — трое в одинаковых жёлтых футболках, вокруг нарисованный круг, новые приятели.

Дома стало тихо.

Неприятно тихо — та самая тишина, в которой предстоит договориться или не договориться. Тайлер ходил по саду, я разбирала документы. Мы оба знали, что нам предстоит.

Скай нашла в лагере шахматы.

Это я узнала из короткого сообщения — не от неё, от вожатой, которая написала, что девочка Хоуторн обыграла троих подряд и теперь ищет четвёртого.

Я показала телефон Тайлеру молча.

Он прочитал. Что-то тёплое прошло по его лицу быстро, но я заметила.

— Это от тебя, — сказал он.

— Шахматы?

— Нет. Вот это — найти противника и не останавливаться.

Я не стала спорить.

Скай за шахматным столиком — прямая спина, взгляд на доску, полная тишина внутри при полном хаосе снаружи. Лагерь, чужие дети, незнакомое место — ничего из этого не имело значения, пока перед ней стояла задача.

Диего в это время, судя по второму сообщению от другого вожатого, организовал собственный турнир по шарикам и взимал с проигравших фантики.

Предпринимательская жилка. Это точно не от меня.

Тайлер убрал телефон, вернулся к своим растениям.

Пауза между нами продолжалась — но уже немного мягче. Дети в лагере, живые, при деле, побеждают в шахматы и монополизируют игровые площадки.

С материнской частью я справилась.

Теперь надо справиться с остальным.

Пока дома билась посуда и летели аргументы, дети осваивали стрельбу из лука.

Третье фото за день — Лорена у мишени, стрела в руках, лицо сосредоточенное до предела. Вожатый что-то объяснял, она слушала с видом профессионала, снисходящего до инструктажа.

Скай нашла подругу — рыжая девочка примерно её возраста, смеялись над чем-то вместе, плечом к плечу. Скай редко смеялась громко, когда уже не могла сдержаться. Значит, девочка хорошая.

Я отложила телефон.

Тайлер стоял у окна — спиной ко мне. Разговор прервался на полуслове десять минут назад, когда я сказала что-то про корни, а он — про страх, и оба замолчали.

Он обернулся.

Что-то в том, как он смотрел — без злости уже, без защитной стены — сдвинуло что-то и во мне.

Я подошла.

Он не отстранился. Притянул без слов, руки на моей спине крепко и устало одновременно. Крылья обернулись вокруг нас обоих, тёплые, фиолетовые, чуть светящиеся.

— Я боюсь потерять это, — сказал он в мои волосы. — Вот это. Нас.

— Ты не потеряешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я глава семьи, — сказала я, — и я так решила.

Он тихо засмеялся — неожиданно, и это было лучше любого аргумента за весь день.

Дети вернутся завтра вечером.

До завтра мы принадлежали только друг другу — и этим не стоило пренебрегать.

Последний вечер в лагере — костёр у воды, полнолуние над соснами, зефир на палочках.

Диего сидел у огня и скучал по дому. Это было написано на нём так отчётливо, что вожатая, судя по финальному отчёту, даже спрашивала — всё ли в порядке?

В порядке. Просто Диего Хоуторн оказался тем редким типом, которому хорошо везде, но дома всё равно лучше.

Лорена в полнолуние, напротив, стала другой.

Прямее, тише и одновременно острее. Оборотническая кровь деда Лэрри дремала в ней обычно незаметно, но луна умела её будить. Вожатые этого, разумеется, не знали и списали на перевозбуждение от зефира.

Зефир она тоже ела. С полным присутствием в моменте.

Я читала отчёт утром за кофе — сверхсамостоятельный ребёнок, сверхсамостоятельный ребёнок — про обоих, и думала, что это самое точное определение из всех возможных. Не потому что мы так воспитывали. Просто они такие вышли.

Тайлер читал через плечо.

— Лорена в полнолуние, — сказал он тихо. — Надо понаблюдать.

— Надо.

За окном светало. Дети возвращались через четыре часа.

Дом был тихим, целым — почти целым, и каким-то другим. Будто и мы за эти дни тоже стали немного больше.

Тайлер сдался.

Просто вошёл утром, поставил передо мной кофе и сказал: покажи ещё раз те варианты. Я показала. Он смотрел долго, молчал, потом ткнул пальцем в экран.

— Этот.

Дамбеле. Синий фасад, белый камень, пальмы вдоль дорожки, второй этаж с арочными окнами. Двор с фонтаном. Тайлер на фонтан посмотрел отдельно и что-то решил для себя.

Документы подписали через неделю.

Я стояла перед домом и смотрела на него — на синюю штукатурку, на резные наличники, на глицинию вдоль второго этажа. Ондарион пах иначе — теплее, суше, с привкусом соли и камня. Другой воздух, другой свет, другое небо над головой.

Тайлер встал рядом. Долго молчал, изучал двор.

— Глицинию надо подрезать, — сказал он наконец.

— Тай.

— М?

— Спасибо.

Он покосился на меня.

— Кружку не забудь засчитать в счёт моей жертвы.

— Ту, которую ты сам уронил?

— Обстоятельства были напряжённые.

Я засмеялась. Он тоже.

Дом стоял перед нами и ждал.

 

[Элериниара]

Переезд дался тяжелее, чем я рассчитывала.

Не физически — ящики, мебель, бесконечные коробки с книгами и травами. Это всё решаемо. Тяжело далось другое: первые две недели в новом доме мы с Таем умудрялись раздражать друг друга всем подряд. Интонацией. Паузой не там. Взглядом в неподходящий момент.

Я сидела в библиотеке — единственной комнате, которую уже успела обустроить под себя — и смотрела в стену.

Десять минут назад сказала что-то лишнее. Поняла сразу, по тому, как муж замолчал. Не обиделся — закрылся, что хуже.

Новый дом, новый район, новые звуки за окном — и старые трещины, которые переезд не заделал, а только обнажил еще больше.

На стене напротив висела семейная фотография — все пятеро, Диего пытается удержать кота, Лорена смотрит мимо камеры, Скай серьёзная, Тай беззаботный.

Я потёрла переносицу.

Надо было идти извиняться. Это я знала. Просто сидела ещё минуту, собиралась.

За дверью библиотеки Ондарион жил своей жизнью: незнакомые голоса с улицы, другой ветер в щелях рам, запах пустыни.

Встала. Пошла.

Детям тоже далось не просто освоиться в новой школе. Особенно Диего.

Он не говорил об этом — пришёл домой, разулся, ушёл в сад и копался там в песке один. Тайлер был рядом с ним, но не лез. Это правильная тактика с Диего — давить бесполезно.

Вечером сын сам пришел ко мне.

Сел на кухне, подпёр щёку кулаком.

— На перемене никто не позвал играть.

— Только первая неделя.

— Я играл один. — Пауза. Признание далось с усилием. — Это было странно.

Диего, который в любом месте за три дня собирал вокруг себя компанию. Диего, у которого в старой школе не хватало времени на всех. Теперь сидит в незнакомом дворе и гоняет камушки в одиночестве.

— Первое время всегда так.

— Ты уверена?

Нет. Но некоторую ложь во спасение адвокатская этика всё же допускает.

— Уверена, — сказала я. — Тебя обязательно заметят.

Он выдержал пауза. Потом кивнул.

Этого пока достаточно.

Диего слез со стула и пошёл к себе.

Про местное кладбище Лор узнала от соседских детей и загорелась немедленно.

— Там склеп, — сообщила она за завтраком. — Настоящий.

— Замечательно, — сказала я.

— Хочу посмотреть.

— Нет.

— Мама!

— Лор.

Она смотрела на меня три секунды — изучала, просчитывала, оценивала шансы. Потом переключилась на Скай. Скай оторвалась от книги, выслушала, подумала.

— Я бы тоже сходила, — сказала она. — Можно захоронить Энни.

Я посмотрела на неё.

— Энни кремировали много лет назад, Скай. Праха нет.

— Это не важно, — сказала она с полной серьёзностью. — Важен ритуал.

Тайлер в этот момент предпочёл срочно заняться растениями и на кладбище не пошёл. Мудрое решение. Я оценила и не простила.

Склеп оказался внушительным — тёмный камень, факел у входа, цветы по периметру. Лорена остановилась перед воротами и торжественно раскинула руки, рассказывая нам с видом экскурсовода историю призраков. Откуда она её взяла — загадка, но излагала убедительно.

Скай достала из кармана маленькую коробочку — пустую, как я подозревала — и поставила у ворот с таким лицом, будто внутри действительно был прах.

— Прощай, Энни, — сказала она тихо.

Лор немедленно добавила:

— И привет призракам.

Я стояла за их спинами у факела и вздрагивала от каждого шороха — склеп, темнота и эти истории про призраков делали своё дело, хотя я вампир и мне по протоколу не положено.

Об этом детям знать не обязательно.

Реабилитация после двух недель притирки в новом доме, нейтральная территория, никаких детей и разговоров про глицинию.

Ресторан выбрал Тайлер. Тёмный зал, живая музыка, свечи — всё, как надо.

Кукушка на стенных часах у входа сломалась именно в момент, когда я проходила мимо. Птица вылетела, застряла, издала звук умирающего механизма — и часы встали.

Я тоже встала.

Потом медленно осела на стену.

Тайлер обернулся. Увидел моё лицо.

— Киана.

— Мне плохо.

— Ты вампир.

— Мне всё равно плохо.

Смерть материализовался справа — без дыма и спецэффектов, просто вдруг оказался рядом с бокалом чужого шампанского в руке. Посмотрел на меня. Посмотрел на часы. На Таz.

Засмеялся.

— Даже на тот свет готова сбежать, — сказал он с нескрываемым удовольствием, — лишь бы не разговаривать.

— Это несправедливое обвинение.

— Это диагноз. — Допил шампанское, поставил бокал на чужой стол. — Не сегодня, Хоуторн. Разгребайся.

И ушёл. Просто ушёл, между столиками, никто не заметил.

Тайлер молчал секунду.

— Что это было?

— Предатель, — сказала я и выпрямилась. — Заказывай ужин.

Вечер после этого пошёл неожиданно хорошо — будто Смерть забрал с собой весь накопившийся осадок и оставил только нас двоих за столиком со свечами. Тай смеялся над историей про кукушку. Я смеялась над его лицом в момент, когда оседала на стену.

Музыка играла. Свечи горели.

Мы танцевали до закрытия.

Диего нашёл друга.

Клодия Надир появилась на горизонте через три недели после начала школы — я увидела их из окна: два человека несутся по двору навстречу друг другу и обнимаются с той интенсивностью, с которой обнимаются только настоящие друзья.

Внутри отпустило.

Я даже не заметила, как держала это — тревогу за него, за одинокие перемены, за то, что Ондарион окажется не тем место. Отпустило сразу и полностью.

В комнате Лор в это время шла война.

Девочки делили джойстик — молча, что было хуже крика. Скай держала его двумя руками и смотрела на сестру холодным взглядом. Лорена стояла напротив и смотрела в ответ.

— Моя очередь, — сказала Лорена.

— Я не закончила уровень.

— Ты уже час не заканчиваешь.

— Сложный уровень.

Лорена шагнула вперёд. Скай не отодвинулась.

Я открыла рот.

— Стоп.

Обе посмотрели на меня.

— Таймер. Двадцать минут каждой. Без исключений.

Скай обдумала. Лорена уже тянула руку за контроллером.

— Сначала я заканчиваю уровень, — сказала Скай.

— С этой минуты таймер, — отрезала я.

Скай отдала контроллер, капитулировала под давлением обстоятельств, но не признала правоту противника.

За окном Диего и Клодия уже куда-то неслись вместе.

Королевский приём устроила Джавара Даронг — великая герцогиня Ондариона, хозяйка половины района Дамбеле и, судя по тому, как к ней относились гости, неформального центра тяжести всей местной аристократии.

Я ожидала, что буду вести Тая через зал, объяснять, кто есть кто, переводить светские коды, на понятный язык, страховать от неуместных разговоров.

Ничего подобного не понадобилось.

Он вошёл и как-то сразу оказался на своём месте. Будто всегда здесь бывал. Разговаривал легко, держался прямо, крылья сложены аккуратно, улыбка открытая, без заискивания.

Джавара им заинтересовалась.

Я наблюдала с бокалом в руке и испытывала что-то похожее на изумление.

Они разговаривали долго, я слышала фрагменты: история рода Шарм, магические традиции, что-то про земли и границы влияния. Джавара слушала внимательно, с искренним интересом.

Потом они пожали руки.

Я приблизилась, когда герцогиня отошла к другим гостям.

— Союз?

— Союз, — подтвердил Тайлер с едва заметным удивлением.

— Тай.

— М?

— Ты знал, что умеешь вот это?

Он посмотрел на зал — на лепнину высоких потолков, хрусталь люстр, бархfт кресел, весь этот мир старых денег.

— Нет, — сказал он медленно. — Но теперь знаю.

Крылья за его спиной светились ровно и спокойно. Узнавание, может быть.

Я взяла его под руку.

Ондарион начинал ощущаться правильным решением.

После приёма кто-то предложил дуэль.

Ондарион, как выяснилось, чтил старые традиции с нескрываемым удовольствием.

Тайлер согласился раньше, чем я успела что-то сказать.

Я отошла к балюстраде, скрестила руки и приготовилась наблюдать за тем, как мой садовод-знахарь позорится перед аристократами Дамбеле.

Позора не случилось.

Он двигался иначе, чем с манекеном дома, — там была злость, здесь была точность. Читал противника, уходил, возвращался. Клинок в руках держал так, будто занимался этим не третий месяц, а значительно дольше.

Победил.

Противник поднял руку, признавая. Гости захлопали по-аристократически сдержанно, но искренне.

Тайлер обернулся ко мне.

Я смотрела на него с плохо скрываемым восхищением.

— Навык или удача? — спросила я, когда он подошёл.

— Навык, — сказал он без ложной скромности.

— С каких пор?

—Ты злила меня достаточно долго. Пришлось учиться, чтобы не убить тебя.

Я засмеялась.

Традиция завелась сама — однажды вечером Лорена просто пришла, села на пол у скамейки во дворе и сказала: «расскажи сказку. Свою.»

Скай устроилась рядом с привычной серьёзностью.

Я посмотрела на мандариновое дерево Тая у стены. Подумала секунду.

— Жил-был фей, — сказала я. — Только он об этом не знал.

Лорена сразу:

— Как это — не знал?

— Так бывает. Иногда самое важное в тебе молчит до поры.

Скай подтянула колени к груди. Слушает.

— Он жил среди обычных людей и думал, что он один из них. Лечил травами, выращивал сад, разговаривал с растениями — и считал это просто привычкой.

— А крылья? — спросила Лорена.

— Крыльев не было. Пока не было.

— А потом?

— Потом случилось кое-что, — сказала я, — и мир изменился. И фей изменился вместе с ним.

Скай смотрела на меня внимательно.

— Это про папу, — сказала она тихо. Не вопрос.

Я не подтвердила и не отрицала.

— Дальше, — потребовала Лорена и придвинулась ближе.

— Однажды фею встретился колодец, — продолжала я.

Лорена замерла. Скай не шевелилась.

— Не простой колодец — старый, с историями внутри. Говорили, что его хранит Ананси. Знаете, кто такой Ананси?

— Паук, — сказала Скай немедленно. — Хитрец. Собирает истории.

— Именно. И фей подошёл к колодцу ночью, когда никого не было рядом. Заглянул внутрь — а там темнота светится. И голос снизу говорит: «расскажи мне историю. Такую, которую никому не рассказывал.»

— А если не расскажет? — спросила Лор.

— Тогда уходи. Колодец не для трусов и не для молчунов.

— И что фей сделал?

Я дала тишине повисеть — для веса.

— Рассказал. Про то, каково это — чувствовать, что внутри что-то есть, но не знать, что именно. Шёпотом, в темноту колодца.

Скай смотрела прямо перед собой.

— И Ананси засмеялся — тихо, как паутина на ветру — и сказал: «история занятная. Ты прошёл первое испытание.»

— Какое испытание? — Лорена уже совсем близко, почти на моих коленях.

— Честность, — сказала я. — Это всегда первое.

— Второе испытание Ананси дал сложнее, — сказала я.

Скай подняла взгляд. Лорена не дышала.

— Паук сказал: «теперь солги мне. Так, чтобы я поверил.»

— Зачем? — нахмурилась Лорена.

— Потому что мудрый знает обе стороны. Тот, кто умеет только правду, — наивен. Тот, кто умеет только ложь, — опасен. А тот, кто понимает разницу и выбирает — силён.

Скай молчала.

— Фей думал долго. Потом сказал Ананси: «я никогда не боялся. Ни разу в жизни.»

— Это неправда, — немедленно сказала Лорена.

— Ананси тоже так решил. Засмеялся и сказал: «ложь прошла. Ты знаешь, что делаешь.»

Я выдержала несколько секунд.

— Третье испытание было тихим. Ананси просто смотрел на фея — долго, из темноты, паучьими глазами, в которых отражается всё, что ты прячешь. И молчал. Ждал, запутается ли фей в собственных словах или устоит.

— И что?

— Устоял. Потому что к тому времени рядом была одна женщина, — я чуть улыбнулась, — которая научила его стоять прямо, даже когда смотрят в упор.

Скай тихо хмыкнула. Поняла.

— Ананси сказал: «паутина держит. Иди.»

— И крылья выросли? — спросила Лорена.

— Не сразу, — сказала я. — Сначала просто стало легче дышать.

— Четвёртое испытание Ананси было последним, — сказала я. — И самым сложным.

Лорена уже окончательно перебралась на колени. Скай сидела неподвижно.

— Паук сказал: «напиши. Всё, что было. Что не записано, исчезает.» А фей прожил много лет, и много из этого уже растворилось в темноте.

— И он написал?

— Писал долго. Ночами, пока все спали. Про прошлую жизнь, про победы, которые казались маленькими, и про провалы, которые казались огромными.

Скай смотрела на отца за дверью библиотеки — он сидел за столом, что-то печатал, не знал, что его только что вплели в сказку.

— Ананси читал. Молчал долго. Потом сказал: «уязвимость — это не слабость. Ты наконец это понял. Нить твоей судьбы поймана.»

— А крылья? — не выдержала Лорена.

— Выросли той же ночью, — сказала я. — Пока он спал. Он проснулся — и они уже были. Фиолетовые.

Тишина.

— Красиво, — сказала Лорена тихо.

Скай посмотрела на меня долгим, всё понимающим взглядом.

— Хорошая сказка, — сказала она.

— Спать, — ответила я.

Рояль Лор осваивала методом полного погружения — садилась, играла, попадала пальцами не туда, начинала снова. Без учителя, без нот, без чьей-либо помощи. Бродяжья логика: зачем просить, если можно дойти самой.

Скай рядом занималась своим — что-то мастерила, собирала, разбирала. Юная энтузиастка с десятью проектами одновременно, ни один не заброшен.

Над ними парил маленький домашний робот — Серво Младший, которого родители прислали в подарок, — и молча наблюдал за происходящим с видом существа, повидавшего многое.

Лорена сыграла что-то — кривовато, но узнаваемо. Обернулась к роботу.

— Серво Младший, снимай.

Робот завис.

— Лорена, — сказала я из кресла.

— Мам, я буду транслировать.

— Ты играешь третий день.

— Именно поэтому надо начинать сейчас. — Абсолютная логика, никаких сомнений. — Пока учусь — пусть смотрят.

Скай подняла взгляд от своего проекта.

— Это называется честный контент, — сообщила она серьёзно.

Я посмотрела на одну. На другую. На Серво Младшего, который терпеливо ждал решения.

Лорена уже разворачивалась к роялю с видом звезды, выходящей на сцену. Ей не нужно было ничье разрешение.

Домик на дереве строили два выходных.

Идея была Диего — пришёл к отцу с чертежом, нарисованным в школьной тетради, и объяснил конструкцию с такой уверенностью, что Тай взял инструменты, не споря. Так они и работали: отец строил, сын стоял рядом, подавал детали, смотрел, иногда комментировал.

Диего вырос совсем незаметно. В какой-то момент я просто заметила, что смотрю на него снизу вверх. Плечи раздались, голос съехал в другой регистр, в школе появились дела, о которых он рассказывал избирательно.

Скоро старшая школа.

Я об этом старалась не думать слишком долго — привычка, выработанная ещё с момента, когда он первый раз переступил порог начальной.

Тайлер что-то сказал, Диего засмеялся. Новый смех. Другой. Взрослый.

Кот сидел под деревом и наблюдал за стройкой с привычным скептицизмом.

К вечеру первая балка стояла.

Диего обошёл конструкцию, осмотрел, нашёл что-то не то, указал Таю — тот не спорил, поправил. Маленький помощник, который давно уже не маленький.

Парную терапию предложила мама. Я это уже говорила, но повторю — мама!

Психолог оказалась женщиной с голосом патоки. Она немедленно предложила Тайлеру закрыть глаза и прислушаться к себе. Тайлер закрыл — из вежливости. Я смотрела прямо и не мигала — из принципа.

Потом она переключилась на меня.

— Какая у вас цель, Киана? Правильная цель. Утилитарная.

— Не разойтись, — сказала я.

Долгая пауза.

— Это... негативная формулировка.

— Зато честная.

Тайлер сбоку издал звук, который мог быть кашлем, а мог — подавленным смехом.

Психолог перегруппировалась и зашла с другой стороны — про корень проблем, про неудовлетворённость, про кленовый сироп отношений, который почему-то оседает на дне, а не вбирается порами. Метафора была развёрнутая и совершенно дикая.

— Вы просто кричите друг на друга, — резюмировала она наконец. — И у вас — нас — ничего не получится.

Тайлер открыл глаза.

— Мы не кричим, — сказал он ровно. — Мы спорим. Это разные вещи.

— Встречаемся раз в неделю, — предложила она.

Мы переглянулись.

— Подумаем, — сказал муж.

На улице я первая нарушила молчание:

— Кленовый сироп.

— Я слышал.

— Утилитарная цель.

— Тоже слышал. — Пауза. — Мне не понравилась.

— Мне тоже.

Мы прошли ещё полквартала.

— Может, просто продолжим разговаривать сами? — спросил он.

— Уже разговариваем, — сказала я.

Он взял меня за руку. Я не убрала.

Терапия на этом, по сути, закончилась.

Тьяго Абрантеш не был похож на наставника по дуэлям.

Золотая корона набекрень, пальто с вышивкой, улыбка дурачка. Тайлер его узнал через Джавару.

Диего вышел во двор, увидел незнакомца у манекена, оценил корону.

— Это зачем?

— Традиция, — сказал Тьяго без тени смущения. — Покажи, что умеешь.

Диего показал. Тьяго смотрел внимательно.

— Неплохо, — сказал он. — Нога не там. И ты думаешь на два удара вперёд, а надо на четыре.

— Откуда вы знаете, на сколько я думаю?

— По плечам видно.

Диего это переварил и встал снова — поправил ногу.

Я наблюдала с террасы.

Тьяго был из тех, кому политика Ондариона и споры вокруг короны интересны примерно? как прошлогодний снег. Своя жизнь, своя любовь, своё место в мире — и этого достаточно. В наставники пошёл, судя по всему, из того же принципа: делать то, что умеешь.

Диего пропустил удар, поморщился.

Тьяго не прокомментировал — просто показал, где ошибка.

Хороший наставник. Тайлер знал, кого искать.

Тайлер Шарм выиграл турнир имени Гюнтера Гота!

Я узнала об этом не от него — от Джавары, которая написала коротко и по делу: ваш партнёр произвёл впечатление. Это от великой герцогини звучало примерно, как овация от остального мира.

Я отложила телефон и подумала, что пропустила момент. Тот день, когда Тайлер Шарм из знахаря и садовода превратился в человека, которому пишет Джавара Даронг.

Приёмы, разговоры, союз с герцогиней, дуэли — в какой-то момент круг аристократов Ондариона просто принял его за своего. Потому что сила, потому что спокойствие, потому что он рисковал и выигрывал.

Дома я нашла его в парадной комнате.

— Джавара написала.

— Знаю.

— Ты доволен?

Он помолчал.

— Это правильное место, — сказал он наконец. — Я это чувствую.

Я оглядела комнату — розы на колоннах, высокие окна, золото канделябров. Ондарион пустил корни в него быстрее, чем я ожидала.

— Тай. Ты случайно не хочешь стать королём?

Он посмотрел на меня.

И не ответил.

Я стояла на крыше и смотрела на город.

Белый камень, пальмы, бирюза воды до горизонта — Ондарион лежал внизу, как на ладони. Кварталы Дамбеле, порт с парусниками, площадь с фонтаном, где по утрам собирались торговцы. Скалы, поросшие соснами. Терракотовые крыши, утопающие в глицинии.

Красиво. Я всё ещё иногда забывала это замечать в ежедневном шуме троих детей и чужих аристократических интриг.

Тайлер не ответил на вопрос про короля.

Это само по себе было ответом.

Я подумала об этом — о том, что значит стоять рядом с человеком, которого принимает целый город.

Королева.

Слово легло странно — не тяжело. Просто как ещё одна версия себя, которую я не рассматривала раньше.

Ондарион смотрел снизу спокойно и ждал.

Я ещё не решила.

Но то, что слово не отозвалось страхом — это уже что-то.

 

[Элериниара]

Дерево Занбиры стояло в центре площади Дамбеле.

Диего пришёл однажды после тренировки с Тьяго и просто остался. Сидел, смотрел, потом достал телефон и начал читать вслух что-то найденное в сети про историю района. Голос у него ломался на низких нотах — это было новое и каждый раз немного неожиданное.

Я знала об этом от Тьяго, который проходил мимо и слышал.

— Читал про предков Дамбеле, — сообщил он мне с интонацией, в которой дипломатично не было слова «ужасно». — Вслух. Под деревом. Прохожие останавливались.

— И?

— Убедительности не хватало. Но смелости — с запасом.

Это было точно про Диего. Смелости всегда с запасом, техника подтягивается потом.

Занбира простояла в центре площади несколько веков — пережила разных правителей, два пожара и одну войну за корону, про которую в Ондарионе до сих пор говорили вполголоса. Тайлер при первой встрече с деревом простоял рядом минут двадцать молча — слушал что-то своё, фейское.

Диего у дерева читал про опозоренных предков.

На площади Занбиры всегда было людно в полдень.

Торговец в полосатой рубашке что-то отсчитывал на ладони, не глядя по сторонам. Кордилия Тиби стояла чуть поодаль — синее платье, коса через плечо — и говорила что-то негромко, почти не двигаясь. А Диего напротив неё с такой концентрацией в теле, будто боялся пошевелиться лишний раз.

Он знал про Кордилию что-то, чего не должен был знать так близко. Не факт — ощущение. То самое, когда чужая тайна перестаёт быть просто информацией и становится чем-то, что держишь осторожно в груди, чтоб не рассыпалось.

Это не дружба.

Дружба не выглядит так — не замирает вот так в полуметре, не слушает с таким напряжением в плечах. Дружба позволяет себе отвлечься, зевнуть, посмотреть в сторону.

Диего не отвлекался.

Мне было бы проще, если бы он просто влюбился в кого-нибудь другого. В кого угодно другого. Но сердце сына, судя по всему, решило выбрать путь наибольшего сопротивления — как это у нас принято.

Кордилия — жена Тьяго. Его наставника. Человека, который учил его держать клинок и проигрывать достойно.

Взлом и проникновение.

Мой сын вскрыл чужой дом.

Абрантеш. Дом его наставника. Человека, которому Диего жал руку после каждой тренировки.

Что он искал там? Компромат, улику, что-нибудь, что сделало бы Тьяго менее значимым, что превратило бы его из наставника в проблему, которую можно убрать с дороги.

Подростковая логика страшна не глупостью. Она страшна последовательностью. Диего выстраивал это шаг за шагом — наблюдал за Кордилией, узнавал ее тайны, копил что-то внутри — и в какой-то момент решил, что действие лучше ожидания.

Его поймали. Подробностей я не требовала — тон Тьяго по телефону сказал достаточно. Холодный, ровный, без злости.

Диего вернулся домой с тем самым выражением, в котором стыд и упрямство ещё не разобрались, кто из них главный. Сел. Смотрел в стол.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

Молчание.

— Диего.

— Да.

Одно слово. Понимает. И всё равно сделал бы снова, потому что что-то внутри было сильнее понимания.

Вот это и есть настоящая проблема.

Наказание длилось четыре дня.

На пятый я услышала, как открывается окно в его комнате.

Можно было войти. Сказать что-нибудь весомое про доверие и последствия. Вместо этого я подождала минуту, вышла во двор и обратилась.

Летучая мышь — удобная форма для слежки за собственным ребёнком. Маленькая, тихая, ночью почти невидимая. Я никогда особо не злоупотребляла этой способностью, но Диего после истории с домом Абрантеш перешёл в особую категорию.

Он бродил без маршрута — из Дамбеле в портовый квартал, оттуда куда-то к скалам. Руки в карманах, голова чуть опущена. Думал. Или не думал, просто двигался, потому что дома оставаться было невыносимо.

Нашёл зеркало.

Я не знала, что оно там стоит — у воды, в стороне от фонарей, старое и явно нездешнее. Диего остановился перед ним надолго. Что-то в нём менялось, пока он смотрел — плечи чуть распрямились, подбородок поднялся.

Я сидела на ветке в двадцати метрах и думала, что именно сейчас происходит что-то, от чего мне следовало бы его уберечь. Не зеркало — уверенность, которую он из него вынес. Уверенность без мудрости — это не рост. Это разгон перед следующей ошибкой.

Но я не вмешалась.

Хоуторны сами набивают свои шишки. Я набивала. Теперь его очередь.

Я просто буду рядом — в двадцати метрах, на ветке, в темноте — и прослежу, чтобы шишки не переросли в катастрофу.

Беллакорде ночью — это удар под дых даже для того, кто видел его сотню раз.

Огни вдоль набережной, фонтан в конце аллеи, яхты у причала покачиваются медленно и беззвучно.

Диего дошёл до статуи Куоре-Сепольто.

Я знала эту статую — влюблённые, замершие в объятии, розы вокруг постамента. Местная легенда про двух людей, которым не дали быть вместе, и они превратились в камень, чтобы остаться рядом навсегда. Ондарионцы приносят сюда цветы. Туристы фотографируются.

Диего просто стоял и смотрел.

С ветки платана в тридцати метрах я видела его профиль — подбородок поднят, крылья чуть раскрыты.

Розовый свет. Буквально — статуя подсвечена снизу розовым, и он стоял в этом свете и думал про Кордилию. Я была в этом уверена.

Влюблён в жену своего наставника. Стоит ночью у романтической статуи после того, как вскрыл чужой дом.

Я — летучая мышь на платане — закрыла глаза.

Тайлер об этом не знает. И пока не узнает — мне нужно придумать, что делать раньше, чем это придумает Диего.

Ночью, когда дом затихал, я иногда выходила на площадку перед входом.

Просто стояла. Дорогой камень под ногами, огни Беллакорде вдали, тёплый воздух — всё то, за что мы сюда переехали. Респектабельная резиденция. Среди дорогих вещей Киана чувствует себя как дома, да?

Чувствую. Обычно.

Но этой ночью что-то пошло не так. Я стояла и плакала, и даже не сразу поняла, что плачу. Руки сами поднялись к лицу.

Диего с его чертовой влюбленностью. Скай, которая в последнее время смотрит на меня с такой взрослой тревогой, что становится не по себе. Лорена, которая уже научилась хлопать дверью.

Я вернулась внутрь и достала пазл.

Старый, в потёртой коробке — привезла из Мшистой палаты, сама не зная зачем. Мы собирали его с Тайлером ещё до Диего, до Ондариона, до всего. Зимний вечер, холодный чай, он путал похожие фрагменты и злился, а я находила нужные назло быстро. Смеялись над чем-то уже забытым.

Детали привычно легли на стол.

Я собирала и думала, что время странно устроено. Всё меняется — дети растут, города меняются, крылья у Тайлера теперь светятся иначе в темноте. А пазл тот же. И руки помнят, куда класть каждый кусочек.

Этого почему-то хватило, чтобы перестать плакать.

Скай всегда знала, чего хочет.

Просто садилась и делала. Вот и сейчас: стол, ноутбук, книги в три слоя, глобус на краю как декорация к образу серьёзного человека. Пишет.

Из троих она единственная, кто движется по прямой. Диего петляет, Лорена идёт наискосок из принципа, а Скай просто идёт туда, куда решила.

С Лор сейчас сложно.

Не драматично, не с хлопаньем дверьми — хотя и это тоже бывает. Просто между нами накопилось что-то, что не рассасывается от одного разговора. Любые совместные занятия превращаются в хождение по минному полю: скажи не то слово, посмотри не так — и всё, контакт потерян. Она уходит в себя, я остаюсь снаружи и не знаю, с какой стороны стучаться.

Скай за ноутбуком не поднимала головы.

— Мам, ты просто стоишь или зайдёшь?

— Просто стою.

— Окей, — и снова в текст.

С этой всё в порядке. Это уже немало.

Тайлер выиграл Кубок Ондариона.

Пятьсот симолеонов и первое место — но это была самая незначительная часть происходящего. Важнее было другое: как он дрался. Без показухи, без аристократической манеры держать клинок так, чтоб смотрелось красиво. Рисковал по-настоящему, и это окупилось.

На трибунах были разные люди. Не только те, кого Джавара приглашает на приёмы.

Простые жители Ондариона. Они смотрят на него иначе, чем дворяне. Без протокола, без дистанции. Рыцарь, который не кривит лицо от запаха рыбного рынка и здоровается с торговцами по имени.

Аристократы к нему тянулись за силой. Все остальные — за чем-то другим, что труднее назвать, но легче почувствовать.

Он не выбирал между теми и другими. Просто был собой — и это само по себе оказалось редкостью.

Диего смотрел на него с трибуны с таким лицом, что я на секунду забыла про Кордилию и взломанный дом. Именно так сын смотрит на отца — не как на родителя, а как на человека, которым хочет стать.

Тайлер после победы долго разговаривал с каким-то пожилым мужчиной у ограды — не из знати, судя по одежде. Смеялся. Не светской улыбкой — по-настоящему.

Видно, что Ондарион достался ему легче, чем мне. Или он просто умеет по-другому пускать корни — не вглубь, а вширь, сразу во всех направлениях.

Скай завела воображаемого друга.

Я случайно услышала, как она объясняет кому-то у камина устройство политической системы. Обстоятельно, с примерами, с паузами — как будто давала кому-то время переварить информацию.

В комнате была только кукла на полу.

— Скай.

— М.

— Ты с кем разговариваешь?

Небольшая пауза.

— С другом.

Кукла смотрела в потолок фарфоровыми глазами. Скай смотрела на меня — спокойно, с лёгкой готовностью объяснить, если я вдруг не понимаю очевидных вещей.

Я не стала спрашивать дальше.

Ночью сказала Тайлеру. Он выслушал, подумал и сказал, что это нормально — что у детей-вампиров иногда развивается внутренний мир такой плотности, что он начинает требовать собеседника. Сказал это спокойно, как говорит всё, что успел прочитать про наш биологический вид.

Скай в свои годы уже читает политические трактаты и обсуждает их с воображаемым другом у камина.

Это вообще нормально?

Она писала книгу.

Сидела на диване у входа, ноги не достают до пола, тетрадь на коленях, и работала с такой серьёзностью, что я на секунду почувствовала себя лишней в собственном доме.

Воображаемый друг, судя по всему, вдохновлял. У Скай было то выражение, которое бывает, когда слова идут сами — когда не ищешь их, а только успеваешь записывать.

Маленькая писательница. Детский опыт, который станет чертой характера — я это понимала уже сейчас, глядя на неё. Некоторые вещи видны заранее.

Тайлер стоял чуть в стороне и тоже смотрел. Думал о чём-то своём.

Потом тихо сказал:

— Она уже лучше формулирует, чем я в сорок.

— Тай, ты в сорок не разговаривал.

Скай перелистнула страницу и не подняла головы. Её мир сейчас был там — в тетради, в словах, в истории, которую знала только она и тот, кого остальные не видят.

Энцо Альто пришёл в половине шестого, когда солнце ещё стояло высоко.

Красивый мужчина. Это я констатирую как факт — без интереса, но честно. Тёмная кожа, солнечные очки, манерные движения.

Лорена крутилась рядом — она всегда чувствует, когда происходит что-то интересное.

— Киана, — он произнёс моё имя так, как произносят что-то, что хочется попробовать на вкус. — Союз между Хоуторн и Альто был бы... долгим. Плодотворным.

Взгляд скользнул вниз. Задержался на секунду дольше, чем требует светский разговор.

— Я говорю о близости интересов, — добавил он. Томно. С паузой на слове «близость».

Лорена за его спиной медленно моргнула и посмотрела на меня с таким лицом, что я едва не засмеялась вслух.

Всё поняла.

— Энцо, — сказала я. — Это замечательное предложение. Я подумаю.

Он улыбнулся — решил, что это обещание.

Это было не обещание. Это был вежливый способ сказать «уходи, пока Тайлер не вернулся домой», потому что ревнивый фей это не то, с чем роду Альто стоит иметь дело в закрытом помещении.

Когда дверь закрылась, Лорена долго молчала.

— Мам. Он же не про союз говорил.

— Нет.

— И ты это знала.

— Да.

Она кивнула, словно добавила важный пункт в своё представление о мире. Развернулась и ушла, не оглядываясь.

Тай готовился к фотосессии с такой серьёзностью, будто это был государственный портрет.

Встал у трона — да, трон теперь стоял в доме, я смирилась — выпрямился, крылья сложил аккуратно, подбородок поднял. Пять минут выбирал, куда деть руки.

Скай смотрела на него в видоискатель с профессиональным прищуром.

— Пап, ты слишком напряжён.

— Я не напряжён.

— Твоё лицо напряжено.

Пауза.

— Лучше?

— Теперь ты выглядишь как человек, который старается не выглядеть напряжённым.

Я наблюдала и не вмешивалась. Это был их момент — рыцарь и маленький предприимчивый фотограф с очень чётким представлением о том, что такое хороший кадр.

Скай щёлкнула. Посмотрела. Щёлкнула снова.

— Вот этот хороший, — сообщила она. — На втором у тебя крыло немного…

— Что — крыло?

— Просто немного.

Про Энцо я не сказала Таю ничего. Зачем — история закончилась раньше, чем началась, Лорена получила ценный жизненный урок, все живы.

Тай в итоге получил пять снимков. Скай отобрала лучший — сама, без обсуждений — и сказала, что остальные «технически интересны, но не передают характер».

Я ждала, что это пройдёт.

Обычно проходит — воображаемые друзья живут до первого настоящего, до школьного двора, до кого-нибудь из плоти и крови, кто оказывается интереснее. Я примерно так и рассчитывала.

Скай спутала карты.

У неё не было недостатка в живом общении — она умела входить в любую компанию. Дети к ней тянулись. Взрослые разговаривали с нескрываемым интересом.

И при всём этом — коробка с подарком, протянутая куда-то в сторону белых косичек и фарфорового лица.

Может, дело не в замене. Может, Скай просто решила, что ей нужны оба мира — тот, который видят все, и тот, который только её. И не считает, что это противоречие.

В конце концов, я вампир и оборотень одновременно.

Кто я такая, чтобы объяснять ребёнку, что бывает только один мир на выбор.

Есть вещи, которые не требуют объяснений.

Тай зашёл в ванную без стука — у нас давно нет этого ритуала, — тепло, запах его кожи после тренировки, то особое молчание, улыбка, которую он почти не показывает при детях.

— Думал о тебе весь день, — сказал он. Просто, без предисловий.

— Весь?

— Большую часть.

Вода была горячей, мрамор холодным, и где-то между этим контрастом я окончательно забыла про Энцо с его томными взглядами, про детей всех вместе и каждого отдельно.

Просто Тай. Просто мы.

Удовлетворение — чистое, без остатка — это редкость. Иногда надо просто закрыть дверь и вспомнить, что до всего этого были только двое, и это тоже правда о нас — такая же настоящая, как всё остальное.

Баронет королевства Ондарион.

Тай держал грамоту так, будто ещё не решил, как к ней относиться — с торжеством или с осторожностью. Гордый Герольд. Титул, который теперь распространялся и на нас тоже, его супругу и детей.

Я стояла у родословного древа и думала, что мы уже где-то в этой истории. Хоуторн и Шарм, вписанные в Ондарион официально, с печатью.

— Стань моим советником, — сказал он.

Не попросил — предложил. Разница в интонации.

Я обернулась. Тай смотрел спокойно, крылья чуть светились.

Советник баронета. После адвоката и инфлюэнсера — почему бы нет.

— Условия?

— Ты говоришь мне правду, даже когда я не хочу её слышать.

— Тай, я всегда так делаю.

— Именно поэтому прошу.

Я повернулась к фамильному древу.

Хоуторн среди аристократов Ондариона. Мама была бы в ужасе. Или нет — она бы нашла в этом какой-нибудь психологический подтекст и попросила меня поговорить о чувствах.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Ваше сиятельство.

Башня молчания — так переводится, если спросить у Тая, который спросил у Тьяго, который знает всё про историю побережья. Маяк стоит здесь дольше, чем существует сам Ондарион в его нынешних границах. Пережил несколько правителей, два шторма, способных снести половину порта, и одну войну за корону.

Я повернулась туда, где небо опускалось в воду.

Там, на горизонте, они встречались так плотно, что граница исчезала. Серое в серое, и где-то посередине — свет маяка, тихий и методичный.

Иногда мне нужно такое место — просто вода, ветер и башня, которая молчит уже несколько веков и явно знает что-то важное.

Небо темнело.

Где-то там, за горизонтом — Одинокий маяк. Место, с которого всё началось. Я давно не думала о нём.

Ондарион потихоньку становился домом. Не заменой — именно домом. Своим.

​

​

 

[Элериниара]

Бал получился красивым.

Свечи, рояль, платья — всё как надо. Трой играл на рояле. Его мелодия заполняла зал так плотно, что в ней легко было потеряться. Гости двигались, разговаривали, смеялись. Светская жизнь баронета Шарма набирала обороты.

Тай стоял у окна с какой-то женщиной — светлое платье, внимательный взгляд в его сторону, рука чуть ближе, чем требует протокол. Он говорил. Она слушала с тем выражением, которое женщины надевают, когда им интересен не разговор.

Я взяла бокал и переключила взгляд.

Улыбнулась кому-то. Сказала что-то уместное про погоду на побережье. Внутри при этом происходило нечто совершенно отдельное от бала — тихое, нехорошее, похожее на тот момент перед грозой, когда воздух наполняется озоном.

Нарушает границы — так это называется, если говорить словами матери-психолога. Я предпочитала не называть никак, потому что название делало это настоящим.

Трой взял длинную ноту. Мелодия потянулась под потолок.

Тай засмеялся чему-то, что сказала женщина в светлом.

Я поставила бокал и подумала, что бал определённо получился красивым.

Гранд-вальс объявили в половине девятого.

Мы вышли в центр — хозяин и хозяйка вечера, всё как положено. Тай взял мою руку, я положила ладонь ему на плечо, Трой взял аккорд.

Со стороны, думаю, выглядело красиво.

— Ты флиртовал, — сказала я тихо, с улыбкой, пока мы шли первый круг.

— Я разговаривал.

— Ты смеялся.

— Это запрещено?

Па вправо, поворот, его рука на моей талии чуть крепче обычного — то ли от танца, то ли почувствовал, что разговор идёт не туда.

— Тай. Она смотрела на тебя так, будто ты был в меню.

— Киана.

— Что — Киана?

— Ты ревнуешь.

— Я констатирую факты.

Улыбка не сходила с моего лица. Гости видели лёгкий флирт между танцующей парой. Всё изящно.

Внутри я его крыла в полный голос.

Он не понимал, за что — это было видно по тому, как он держал паузы, чуть дольше обычного. Обдумывал. Не находил.

Ответ нашёлся позже — в ванной. Две полоски.

Я долго стояла так. Потом вышла, нашла Тая:

— Кажется, твоя флиртующая соседка по разговору тут ни при чём.

Он посмотрел на тест. Поднял взгляд.

Крылья вспыхнули — ярко, неожиданно, на всю комнату.

Барон.

Уже не баронет — барон. Тайлер Шарм, барон из королевства Ондарион, сидел на троне с бумагами с таким видом, будто у него дел больше, чем часов в сутках.

Я смотрела на него и думала, что он даже не заметил, как это случилось. Не в смысле титула — в смысле всего. Год назад он приехал в Ондарион знахарем с садовыми ножницами. Теперь сидит на троне, читает донесения, а на заднем дворе — я знала это точно — Тьяго ждёт его на тренировку с клинком.

Я подсчитала в уме: Диего, Скай, Лорена и тот, кто пока размером с запятую. Все четверо — Хоуторны с баронским титулом в кармане. Мама в Сьюдад Энамораде прочитает это когда-нибудь и позвонит поговорить о чувствах.

Тай перевернул страницу. Что-то пометил. Нахмурился.

— Тай.

— М…

— Ты барон.

Он поднял взгляд. Посмотрел на меня поверх бумаг.

— Знаю.

— Как ощущения?

Пауза. Вернулся к документу.

— Много бумаг.

Тайлер стал виконтом где-то между завтраком и обедом.

Грамота, печать, поздравление от королевства — я приняла это с тем же выражением, с которым принимаю счета за коммунальные услуги. Киана Хоуторн, советник виконта Шарма. Хорошо. Записала.

Дома творился привычный хаос — Скай и Лорена что-то не поделили, и атмосфера между ними была такая, что коридор лучше обходить стороной. Сложные отношения, как мягко формулирует психологическая логика. Минное поле, как формулирую я.

Кто-то в интернете написал, что мелкая моторика снимает стресс. Конкретно — клавиши, ритм, руки заняты, голова постепенно освобождается.

Я села за рояль.

Не умею. В смысле, никогда не училась серьёзно. Но пальцы нашли что-то простое, почти детское, и я просто шла за звуком, не думая о правильности. Лимонное дерево в кадке рядом. Ноты на пюпитре, которые я не читала. Тихий дом — относительно тихий, где-то за стеной Лорена всё ещё излучала праведное негодование.

Помогло ли? Частично.

Руки успокоились раньше головы — это уже что-то. Голова продолжала прокручивать.

Лорена вошла в кухню с видом человека, принявшего важное государственное решение.

— Моя комната устарела.

Мне было восемь недель и мутило по утрам. Я держала кружку с имбирным чаем и смотрела на младшую дочь.

— Устарела.

— Да. Она больше не отражает меня.

«Не отражает меня».

Тайлер за моей спиной сделал вид, что очень занят садовыми каталогами.

Я пошла смотреть комнату. Лор шла рядом и комментировала каждый элемент интонацией дизайнера на приёмке объекта — это не то, это не так, вот здесь должно быть совсем другое. Конкретики ноль, уверенности на троих.

В итоге получилось то, что получилось — розовое, странное, немного безумное. Стеллаж в форме замочной скважины, лампа, как из другого измерения, зеркало с грибами, книги вперемешку с игрушками без какой-либо системы. В углу заяц в цилиндре смотрел в пространство глазами, видавшими лучшие времена.

Дочь встала посередине и медленно обвела взглядом всё вокруг.

— Вот, — сказала она. — Теперь правильно.

Я не стала спрашивать, по каким критериям. Некоторые вещи надо просто принять.

Виконт Шарм выделил бюджет без вопросов. Мудрый человек.

Скай читала на площади — книга на коленях, вокруг зимний праздник с шатрами и керамикой в этническом стиле.

Я села рядом и не торопила.

Она дочитала страницу, загнула угол — библиотечная книга, я сделала вид, что не заметила — и посмотрела на меня с тем своим взглядом, который всегда чуть старше, чем должен быть в её возрасте.

— Он сказал, что пора.

Я не сразу поняла. Потом — поняла.

Воображаемый друг.

— Что пора?

— Расти. — Скай помолчала. — Он сказал, что я становлюсь другой. Что так и должно быть.

Площадь гудела вокруг — смех, запах пряностей, далёкая музыка из соседнего шатра.

— Тебе грустно?

Она подумала. По-настоящему подумала, не для приличия.

— Немного.

Творческое дарование, технарь, писательница, популярный ребёнок — всё это было про неё, и всё это умещалось в одной маленькой фигуре на скамейке.

Леди Скай Хоуторн прощалась с детством на зимней площади Дамбеле.

Я не стала говорить ничего умного. Просто сидела рядом, пока она снова не открыла книгу.

Тай рыбачил ночью в порту.

Я нашла его там случайно — шла вдоль набережной, не спалось, живот уже давал о себе знать в самые неподходящие часы. Он стоял у края, удочка в руках, крылья слабо светились.

Виконт Шарм на рыбалке в полночь. Вся аристократия Ондариона обзавидовалась бы.

Я встала рядом. Долго молчали — вода, огни яхт, далёкий маяк Торре-Силенсиоза.

— О чём думаешь?

Он не торопился с ответом. Тай вообще не торопится — это я усвоила за годы.

— О том, откуда пришёл, — сказал наконец. — И куда иду.

Путь, на котором есть за что благодарить — и есть что помнить без желания забыть.

— Далеко пришёл, — сказала я.

— Мы, — поправил он тихо.

Удочка качнулась. Вода блестела внизу — тёмная, спокойная, равнодушная ко всем титулам и историям.

Граф Шарм.

Грамота пришла с утренней почтой вместе со счётом за воду и приглашением на очередной приём Джавары. Я положила их рядом — пусть сам разбирается с приоритетами.

Тай разложил свитки на столе у окна, выходящего на бухту. Читал долго, вдумчиво, делал пометки. Земли, обязательства, вассальные отношения с короной — всё это теперь его, и всё это требует внимания, времени, решений.

— Зелёный закон, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Редкие растения на наших землях.

— Рада за растения.

— Киана!

— Что — Киана?

— Это серьёзно.

Я знала, что серьёзно. Это земля, которая тебя помнит. Люди, которые на тебя рассчитывают. Дворяне, которые высказываются по углам, пока ты набираешь вес у простолюдинов быстрее, чем у них.

За окном паруса двигались по бухте медленно и красиво.

— Советник графа Шарма, — сказала я. — Звучит.

Он поднял взгляд — поверх очков.

— Ты согласна?

— Спрашиваешь у беременной женщины, согласна ли она взять еще больше работы.

Пауза.

— Это был риторический вопрос.

Схватки начались как всегда неожиданно.

Мы приехали в больницу — Тай собранный, я в режиме «всё под контролем, я делала это три раза». На ресепшене что-то происходило. Много людей, кто-то кричал в трубку, медсестра смотрела в монитор настолько напряженно, будто система рухнула вместе со всеми данными.

До нас никому не было дела.

Мы ждали пятнадцать минут. Потом двадцать. Тай стоял рядом и напряженно молчал. Я сидела и думала, что тело всё помнит само — схватки шли ровно, предсказуемо, как будто четвёртый раз это уже просто навык, который не ржавеет.

В итоге я встала и пошла оформляться сама.

— Киана, — сказал Тай.

— Тай, я рожаю, а не жду аудиенции.

— Я должен был…

— Ты должен был проследить, чтобы нас заметили раньше.

Это было несправедливо. Я знала, что несправедливо, прямо в момент, когда говорила. Схватка накрыла на полуслове — я замолчала, он замолчал, мы оба сделали вид, что предыдущие тридцать секунд не существовали.

Врачи появились вовремя. Хорошо — я уже морально готовилась к жалобе на имя главврача за неуважение к графине Шарм, и это было бы документом, который потом никто не смог бы развидеть.

Мальчик. Здоровый, громкий, с лёгкими, которые работали отлично и сообщали об этом всему отделению.

Тай держал его и молчал.

На ссору уже не осталось ни желания, ни смысла.

Скай фотографировала меня в библиотеке.

Её идея — сказала, что хочет серию портретов семьи, «пока все живые и в кадре». Формулировка порадовала. Я спросила, где она этому научилась — оказалось, сама придумала.

Чёрно-белый режим. Её выбор.

Я сидела прямо и смотрела в объектив — без улыбки, без светского выражения. Просто смотрела.

— Не моргай, — скомандовала Скай.

— Я вампир. Я редко моргаю.

— Тогда не двигайся.

Щелчок. Она посмотрела на экран, наклонила голову.

— Хорошо, — сообщила с интонацией, не допускающей обсуждения. — Ты на этой похожа на себя.

Я не стала спрашивать, на кого похожа на остальных.

Маркграфиня Шарм смотрела с экрана спокойно и немного устало. Честный портрет.

Скай стояла и щурилась на ветер с таким видом, будто вышла за молоком.

Это я бы пережила. Дети Хоуторн имеют привычку делать странные вещи в странных местах — семейная черта, ничего не поделаешь.

Проблема была в другом.

Она вернулась домой и сказала, почти мимоходом, что хотела пить. Снег не помог. Вода вообще не помогает. Жажда какая-то странная — не в горле, глубже.

Я посмотрела на неё.

Она посмотрела на меня.

Вампир, как я. Способности просыпаются у всех по-разному — у меня было позже, но у меня была другая история. У Скай — своя, и она только начинается.

— Расскажи подробнее, — сказала я ровно.

Она рассказала. Обстоятельно, с деталями, с точностью. Маленькая писательница, фиксирующая собственное превращение.

Тай об этом должен знать. И мама тоже — у неё опыт, которого нет у меня.

Но сначала нужно было поговорить с самой Скай — долго, честно, без лишнего драматизма. Объяснить, что это не страшно. Что это просто то, кто она есть.

Скай выросла, пока я смотрела в другую сторону.

Вот она сидит на диване с тетрадью, а вот уже стоит у школьных локеров в полный рост, и я не могу точно сказать, когда между этими двумя картинками прошло время.

В старшую школу её перевели досрочно. Способности, показатели, характеристики — всё сошлось. Директор написал письмо с поздравлением.

Старший брат и сестра в одних коридорах. Хоуторны в старшей школе Ондариона.

Я подумала, что Диего с его взломами и ночными побегами теперь будет рядом с ней ежедневно. С одной стороны — присмотр. С другой — Скай умнее его в большинстве ситуаций и прекрасно это знает.

Пусть разбираются.

Жажда у неё пока под контролем — я проверяю каждый день, она докладывает с той же обстоятельностью, с которой пишет в тетрадь. Маленький вампир с дневником наблюдений за собственными симптомами.

Официальная версия звучала красиво: отличная успеваемость, бурная внеклассная деятельность, досрочный выпуск.

Неофициальная — Скай появилась в его школе и через две недели знала всех учителей по именам, сдала три зачёта экстерном и получила похвальный лист за эссе про политические системы Ондариона. Диего смотрел на это, как на стакан, который внезапно оказался наполовину пуст, хотя только что был полным.

Он сдал выпускной экзамен на довольно приличную оценку — не блестяще, но честно. Его это устраивало.

Скай что-то писала, Диего сидел рядом с таким меланхоличным видом, что я на секунду испугалась.

— Ты нормально?

— Да, — сказал он. — Просто она раздражает.

Скай не подняла головы.

— Взаимно.

Это прозвучало с такой спокойной точностью, что Диего почти улыбнулся.

Диего Хоуторн закончил школу в шестнадцать. Карьера, перспективы, новый этап.

И сестра, которая придёт туда же через несколько лет и, вероятно, тоже досрочно.

Скай вошла в ванную, как в сцену, — телефон поднят, ракурс выверен, челюсть чуть опущена для нужного угла.

Фотосессия после тренировки. Или перед репетицией. Или между тем и другим — у неё расписание такое, что я иногда сверяюсь с её календарём, чтобы понять, в каком часовом поясе живёт мой ребёнок.

Спорт, театр, учёба — всё одновременно, без видимых усилий, с лёгкостью, которая раздражает людей.

Лорена прикладывала усилия.

Она не говорила об этом прямо — Лор вообще редко говорит прямо о том, что её задевает, предпочитая выражать чувства через хлопанье дверьми и стратегическое молчание. Но я видела, как она смотрит на сестру. Не с восхищением — сбоку, быстро, и сразу отводит взгляд.

Уникальный ребёнок с творческим даром — и старшая сестра, которая успевает везде и выглядит при этом так, будто это не стоит никаких усилий.

Несправедливо.

Скай сохранила фото, оценила результат и вышла мимо меня.

Я осталась у двери и подумала, что мне нужно поговорить с Лор. Про то, что у каждого своя скорость, и это не гонка.

Вопрос в том, захочет ли она слушать.

Диего качал бицепсы с таким видом, будто готовился к завоеванию континента.

Бунтующий подросток, который нашёл новую цель и теперь светится от неё так, что хочется немного притушить.

Логика была проста и прекрасна в своей подростковой прямолинейности: Скай берёт всё талантом, Диего возьмёт положением. Рыцарь, потом выше — и пусть сестра со своими театральными ролями и спортивными грамотами попробует конкурировать с человеком, перед которым склоняются.

О том, что перед рыцарем склоняются обязательства в первую очередь, он предпочитал не думать.

Я изложила этот аргумент. Подробно, с примерами из практики отца. Диего делал вид, что слушает.

Я ждала, что Тай откажет.

Он не отказал. Опустил меч на плечо сына, коротко, без церемоний — и я увидела в его лице не уступку, а что-то другое. Расчёт. Тихое родительское коварство.

Рыцарство — это не привилегия. Это петиции из Дамбеле в шесть утра. Это люди, которым нужна помощь, а не поклоны. Это служба короне в моменты, когда хочется заниматься совсем другим.

Тай это знал. Я знала.

Диего скоро узнает сам.

​

​

 

[Элериниара]

Итак.

Мне пятнадцать, я пишу на кухне, потому что в комнате слишком тихо, а тут хотя бы есть папино дерево и запах чего-то, что он варил с утра. Травяное. Немного похоже на то, чем пахнет на ночном рынке в Вердемаре, единственное, без рыбы и фонариков.

Мама сказала, что дневник — это хорошая практика для писателя. Я не стала говорить, что уже веду три. Этот — новый. Для другого.

Не знаю пока, для чего именно. Посмотрим.

Меня зовут Скай Хоуторн. Мне пятнадцать. Я живу во дворце в Ондарионе. Я - вампир, но способности ещё не устаканились, поэтому я об этом пока не думаю. Думаю о другом.

Например, о том, что косы сегоднязаплелись ровные. Это важно.

И о том, что Диего вчера рассказывал мне что-то про рыцарство и положение в обществе. Долго и убеждённо. Я слушала. Кивала. Внутри писала про него абзац.

Он бы расстроился, если бы знал.

Дневник, запись от сегодня.

Амарачи позвала меня на выпускной. Ну, официально — посмеяться над Диего. Она так и сказала, с такой интонацией, которая должна звучать небрежно, но получается сильно наоборот.

Я согласилась. Пришла. Стою.

Диего рядом с какой-то блондинкой в голубом — смотрит на неё с таким лицом, будто она открыла ему смысл бытия. Оттилия, кажется. Красивая, ничего не скажешь. Пустая, как витрина после распродажи, — но это я не вслух, это сюда.

Амарачи стоит в двух шагах от него и делает вид, что ей интересно, что говорит ее собеседник.

Ей неинтересно.

Она смотрит на Диего. Быстро, по три секунды, потом обратно — очень профессионально, если не знать, куда смотреть. Я знаю.

Дочь Джавары Даронг. Умная, острая, умеет держать лицо лучше половины взрослых в Ондарионе. И совершенно, абсолютно, клинически влюблена в моего брата, который в данный момент думает о блондинке.

Вселенная иногда шутит жестоко.

Я ничего не скажу. Не Диего, не маме, не сюда даже — нет, сюда скажу, но сюда никто не читает, кроме меня.

Амарачи, если ты когда-нибудь найдёшь этот дневник — привет. Скажи ему сама. Он тупой.

Дополнение к предыдущей записи.

Диего узнал секрет Оттилии.

Я не слышала разговор — стояла чуть в стороне — но видела лицо брата в момент, когда она ему что-то сказала. Он кивнул. Большой палец вверх. Хранить буду, мол.

Туалетный кошмар. Это мне сказала Амарачи, которая выяснила непонятно как и рассказала мне с таким видом, словно делилась государственной тайной.

Туалетный. Кошмар.

Диего стоит перед девушкой своей мечты, узнаёт про неё что-то настолько специфическое — и реагирует одобрительным жестом.

Амарачи смотрела на эту сцену с лицом, на котором боролись три чувства сразу. Я их все посчитала: влюблённость, раздражение и что-то похожее на облегчение — потому что если Оттилия с туалетным кошмаром ему подходит, то у Амарачи с её происхождением и интеллектом шансы вполне ничего.

Я ей этого не сказала.

Просто записала сюда.

Диего, если ты когда-нибудь это прочитаешь — присмотрись к Амарачи. Серьезно присмотрись.

Тревис поймал меня у угла здания, когда я уже собиралась уходить.

— Скай. Пройдёмся?

Тревис Скотт. Друг детства, знает меня с тех времён, когда я ещё не понимала, что вампирские способности — это не только обострённый слух и раздражение от яркого света.

Высокий, светлые волосы, дурацкие носки.

Мы пошли.

Потом — не знаю точно, когда — он что-то сказал про солнце. Шутка, типа умирает от долгого пребывания, и я засмеялась, потому что это было чуть смешно и чуть правда, и потом мы как-то оказались близко, и он поцеловал меня или я его, это уже детали.

А потом стало очень жарко.

Буквально. Солнце, которое я вообще-то должна была отслеживать, я не отслеживала где-то последние сорок минут.

Дальше — мокрое полотенце, потолок дома, повязки на руках, которые я не помню, как заработала.

И мамино лицо.

Мама умеет молчать так, что это громче любых слов. Она глядела на меня, и в этом взгляде было всё и сразу: слава богу ,что живая, и мы же говорили про солнце и ты вампир, Скай, это не шутки и ещё штук пять всего, что она решила не произносить вслух, потому что я и так всё слышу.

Всего лишь забыла на сорок минут.

Тревис написал вечером. Спросил, как я. Я ответила: нормально, обычный солнечный удар. Он прислал три смайлика с солнцем. Я не понимала, смеяться или нет.

Решила — да.

Лекция длилась сорок минут.

Я считала. Не специально, так случилось, что часы висели прямо за маминым плечом, и смотреть в глаза было труднее, чем на циферблат.

Папа говорил про физиологию — спокойно, с примерами, с обстоятельностью. Мама говорила про ответственность — короче, точнее, каждое слово на нужном месте. Они хорошая команда, когда злятся. Я бы это записала как наблюдение, если бы наблюдение не было про меня.

Солнце. Вампирская физиология. Ожоги второй степени могли быть хуже. Мы же объясняли. Скай, мы же объясняли.

Объясняли. Я не рассчитала. Бывает.

Это я не вслух сказала. Вслух я кивала и говорила «я понимаю» в нужных местах.

За стеной Лорена начала играть на скрипке.

Не в такт, не в лад — она учится. Но выбрала именно этот момент, именно сейчас, и звук шёл сквозь стену с неизменной настойчивостью.

Мама закрыла глаза на секунду.

Папа сделал паузу в лекции.

Всё справедливо. Я облажалась.

Но Лорена всё равно бесит.

Три километра.

Амарачи сидела на коврике и тянула спину с таким видом, якобы пришла на йогу, а не на очередной брифинг. Мы давно перестали делать вид, что встречаемся просто так.

— Слышала про твоего папу?

— Слышала, — сказала я в беговую дорожку. — Я живу в этом доме.

Маркиз королевства Ондарион. Папа заслужил очередной титул. Однако на этот раз следом пришли обязанности такого объёма, что его увлечения пришлось отложить. И семью заодно.

Мама не молчала.

Они думали, что я не слышу. Я вампир — у меня слух, как у летучей мыши — буквально. Слышу всё. Включая слово «развод», которое папа бросил то ли в шутку, то ли от отчаяния, и которое повисло в воздухе ровно до того момента, как мама взглянула на него так, что оно само зашкерилось обратно.

— Я хочу пойти на выпускной с Хоуторном, — сказала Амарачи, разглядывая потолок.

Четыре километра.

— Диего идёт с Оттилией.

Пауза. Долгая.

— Тогда с тобой.

Я перевела взгляд на неё. Она уставилась в потолок с абсолютно невозмутимым лицом.

— Хорошо, — сказала я.

Куда угодно, лишь бы не дома, где маркиз и маркиза выясняют отношения в промежутках между официальными приёмами.

Выпускной с Амарачи — это как санаторий.

Побег удался примерно на двадцать минут.

Ровно столько мне понадобилось, чтобы добраться до клуба, найти нормальное место на танцполе и начать забывать про напряжение последних дней.

Потом за плечо тронули.

Диего.

— Ты спросила разрешения?

— Ты за мной следил?

— Я беспокоюсь.

Он стоял посреди танцпола с видом рыцаря на боевом дежурстве. За его спиной люди двигались под музыку, бар светился янтарём, кто-то смеялся у стойки.

— Диего, иди потанцуй.

— Ты несовершеннолетняя.

— Ты тоже был несовершеннолетним, когда лазил в чужие дома.

Он замолчал. Это был удар под дых.

Дальше он не ушёл — переместился к стене и оттуда наблюдал за мной с периодическими комментариями. Что-то про время, про маму, про то, что он обязан.

Я танцевала.

Музыка была громкая, свет — низкий, пол отражал всё вверх ногами. Хорошее место. Жаль, Диего его испортил своим присутствием.

Хотя, если честно — слегка приятно, что припёрся.

Диего прислали письмо из университета.

Престижная программа. Информатика. Большое количество восклицательных знаков в официальном документе, что само по себе странно, но ладно.

Я сидела за уроками и улыбалась. Хорошая улыбка, искренняя — я проверила в отражении окна.

Он показывал письмо маме, папе, коту. Кот не оценил, остальные оценили. Папа пожал ему руку.

Я вернулась к учебнику.

Глупая школа. Глупые уроки, глупые задания, глупый мюзикл, в котором мне дали главную роль и который казался таким важным ещё три дня назад. Теперь я сижу и думаю — ну и что. Школьный мюзикл. Диего едет в университет на престижную программу, а я репетирую выход со второй кулисы.

Это несправедливо в той степени, в которой я не могу никому об этом сказать.

Потому что он старше. Потому что так работает время. Потому что моя очередь придёт.

Я это знаю.

Сейчас сижу и злюсь капельку. Тихо, в дневник, чтобы никто не видел.

Поздравляю, Диего. Серьёзно.

Иди уже в свой университет.

Уговаривала её два дня.

Лорена — это отдельный вид переговоров. Она не говорит «нет» сразу, она говорит «может быть» таким тоном, что ты понимаешь — это «нет», так, с опцией пересмотра при наличии весомых аргументов.

Весомый аргумент нашёлся: бродячие музыканты. Я упомянула это между делом и… сработало!!

Фестиваль: фонтан с фиолетовой подсветкой, гирлянды, запах еды со всех сторон. Я встала у фонтана с шипучкой и почувствовала что-то похожее на то, зачем вообще хожу в такие места. Город живой, когда в нём вот так — шумно, тепло, все куда-то идут.

Лорена стояла рядом и сканировала толпу, ожидая засады.

— Нас никто не узнает.

— Папа — дюк. Нас все знают.

— Лор! Там музыканты!

Музыканты стояли чуть сбоку — четверо, с разными инструментами, играли что-то плавное и едва томарангское по ритму. Сестра наблюдала секунд десять.

Потом достала скрипку из чехла.

Я не стала смотреть, как она подходила к ним. Отвернулась за очередным стаканом фиолетовой бурдянки, чтобы не спугнуть.

За спиной через минуту зазвучало что-то новое — её смычок, но иначе. Без напора. Легкая музыка.

Вот, значит, как она звучит, когда не злится.

У нас был договор с восьми лет.

Лорена пришла ко мне тогда с очень серьёзным лицом и сказала, что хочет быть вампиром, и что, если у меня когда-нибудь проснутся способности, как у мамы, я должна её обратить. Я согласилась. Мы скрепили договор рукопожатием и забыли на несколько лет.

Она не забывала.

Бабушкины книги, старинные, с закладками на нужных страницах. Лорена изучила всё — я видела её конспекты, там была даже схема. Схема, дневник.

Я уже решила, что делать. Способности оформились достаточно. Технически всё было готово.

— Готова? — спросила я.

— Да, — сказала она.

Я потянулась к ней.

Она отпрыгнула назад с таким звуком, который сложно описать — не крик, не смех, что-то между. Зажала лицо руками. Потом убрала руки. Потом снова зажала.

— Подожди.

— Лор.

— Одну секунду.

Я ждала. Ёлка мигала разноцветными огоньками. Где-то наверху орал младший брат.

Лорена стояла и собиралась с духом с таким видом, что я едва не засмеялась — любительница мрака, конспекты с закладками, годы подготовки, и вот стоит у праздничной ёлки и трусит.

Я её не торопила.

Договор никуда не денется.

Лорена три дня не выходила из комнаты.

Я заглядывала — приносила воду, потом убирала воду, потому что вода — уже не то. Сидела рядом, когда она разрешала. Уходила, когда не разрешала. Переход у всех разный.

На четвёртый день она вышла. Встала у зеркала в спортивном зале и смотрела на себя долго — проверяла, наверное, что изменилось, что осталось.

Я растягивалась рядом и молчала.

— Странно, — сказала она наконец.

— Что именно?

— Всё.

Это был исчерпывающий ответ.

Договор выполнен. Лорена Хоуторн почти вампир. Любительница мрака заимела мрак официально.

Я видела нас обеих — две темные длинные косички и светлые короткие волосы, готика и розовое, одна природная, другая новообращённая — и думала, что следующий пункт в моём списке давно ждёт.

Ночной рынок Томаранга. Настоящий.

Жизнь, которая бьёт ключом после заката — фонарики, запах уличной еды, незнакомые люди. Город, в котором хочется раствориться и стать своей.

Пора.

Розовый дым закручивался вокруг неё спиралью, тело выгнулось назад, руки разошлись в стороны.

Я принесла поднос, который теперь был бессмысленным жестом.

Лорена опустилась на пол — мягко, точно всю жизнь это умела.

Обернулась.

— Получилось, — сказала она. Не вопрос.

— Получилось.

Она опустила глаза на свои руки, повертела ладонями на свету, как бы проверяла, настоящие ли.

— Я думала, будет страшнее.

— Первые дни — да. Дальше привыкаешь.

Она кивнула, всё ещё разглядывая себя, на лице нет ни капли страха.

Всего лишь что-то близкое к торжеству.

— Темнее меня в этой семье теперь никого, — сказала она.

Я не стала спорить. Пусть победа будет её.

Записка, нацарапанная карандашом в углу страницы.

Папа вытащил меч из камня, и об этом я увидела в чате дворцовой стражи, кто-то по ошибке добавил меня в общий список рассылки.

«Дьюк Тайлер Шарм удостоился чести владеть Эксимибуром».

Я перечитала несколько раз.

Папа стоял у фонтана, согнувшись над камнем, и весь его силуэт светился чем-то синим — не привычным фиолетовым сиянием, а точно бы корона выдала ему отдельный апгрейд по подписке. Корона из легенды про чистое сердце. Очень в духе папы — он бы и правда не смог стать королём за взятки, у него на это не хватило бы цинизма.

Король Ондариона.

Про Лорену родителям пока не докладывали. Не специально скрывали — не нашлось момента, в который вампирский дебют младшей сестры выглядел бы уместнее, чем разговор о том, что наша семья теперь, кажется, владеет короной. У них своя катастрофа, у нас своя.

Камеры школы взламывались на удивление элементарно — пароль администратора не менялся со времён динозавров.

Я вывела картинку на ноутбук, разбила экран на четыре сектора. Столовая, коридор у спортзала, библиотека, шкафчики.

Это было превышением полномочий, но договор есть договор — не только обратить, а ещё и не дать наворотить дел в первый месяц. Мелкий шрифт, который я сама себе придумала, но от этого он не менее обязательный.

На экране Лорена сидела за обедом, слушала кого-то из новых друзей, и зрачки у неё на секунду расширились так, что цвет почти ушёл в черноту — реакция на чужой пульс за соседним столом, мгновенная, нечитаемая для людей рядом. Я уже видела этот взгляд у мамы — тот самый, доли секунды, который проходит незамеченным, если не знать, куда смотреть.

Я знала.

Послала ей сообщение: «Дыши».

Она моргнула. Зрачки вернулись в норму. Подняла руку, отмахнулась — мол, всё под контролем, отстань.

Тёмная медитация — единственное, что хоть как-то выравнивало эти качели.

Я сидела в своей комнате, закрыв глаза, пыталась дотянуться до того спокойного места внутри, про которое писала бабушка Аланна — состояние, когда тёмная энергия перестаёт давить и начинает работать на тебя, а не против. У меня срабатывало через раз. У Лорены пока не получалось совсем.

Утром она хохотала так, что соседи могли бы решить, вроде в доме праздник. К обеду сидела в углу комнаты с выключенным светом и не отвечала на стук.

В книгах бабушки это называлось сухо и по-научному — «нестабильность аффекта в период адаптации», абзац на полстраницы, сноска про статистику, сколько недель обычно требуется. На бумаге выглядело управляемо, чем-то, что проходит по расписанию.

В реальности это выглядело как моя младшая сестра, у которой лицо меняется быстрее, чем я успеваю среагировать, и я, читающая по этим переменам, как по сейсмографу, заранее зная, когда нужно зайти с чаем, а когда лучше оставить дверь приоткрытой и не лезть.

Сегодня у нас умер кот, Рук, семнадцать лет, своей смертью, никакого отношения к вампирам.

Лорена отреагировала на это с такой бездонной грустью, точнопотеряла не кота, а половину семьи. Я не стала напоминать ей, что неделю назад она хохотала над разбитой тарелкой так, словно это лучшая шутка года.

Бумажный самолётик пролетел весь коридор и приземлился точно у двери директорского кабинета.

Я была уверена, что он полетит так. Сложила его утром, выверила угол запуска, в физике этих штук есть закономерность, которую можно расписать всего парой формул.

В рюкзаке лежал аттестат.

Школу я заканчиваю раньше, как и предполагалось, — оценки, кружки, фотостудия, театралка, бег по утрам с Амарачи, который помимо способа сбежать от родительских скандалов оказался ещё и нормативом по физкультуре заодно. Сложила всё это вместе, и вышло, что больше учиться здесь не обязательно.

Странное чувство.

Диего узнает позже — он всегда узнаёт позже, когда дело касается меня, потому что слишком занят собственной драмой, чтобы заметить, как сестра тихо обгоняет его по всем фронтам.

Бар был забит под завязку зеваками, которые хотели поглазеть на местную достопримечательность: статую какого-то давно почившего основателя, которой я, чисто по случайности, недавно подправила нос.

Аристократы не оценили искусство.

Лорена шла впереди, уже в приподнятом настроении, болтала про что-то с барменом, заказывала коктейли с названиями длиннее состава.

Я отстала у напольных часов в углу.

Что-то в них цепляло взгляд, какая-то неправильность в пропорциях, дверца, которая казалась слишком объёмной для обычного механизма. Руки сами потянулись к скрытому шву.

Щёлкнуло.

За циферблатом открылся проход — узкий, тёмный, пахнущий пылью. Адреналин ударил в голову.

— Лор, — позвала я тихо.

Она не услышала — слишком занята бокалом.

Я оглянулась на бар полный людей, ни один из которых не повернулся в мою сторону, и шагнула внутрь.

Жаль, кроме пыли и дохлых пауков ничего стоящего не обнаружилось.

Выпускной начался с фуршета, который я обходила стороной до тех пор, пока Амарачи не сунула мне в руку бокал чего-то фиолетового.

Привкус был странный. Я отпила ещё раз. Решила, что ночь всё равно длинная, и напиток вряд ли меня убьёт.

Зал утопал в гроздьях фиолетовых шаров, свечах, золотой подсветке столов — оформители постарались, чтобы школьный спортзал хоть на одну ночь забыл, чем он является в остальные триста шестьдесят четыре дня.

Танцевать я не планировала. План рухнул, когда меня вытащили в центр зала под музыку, которую я даже не помню по названию.

Диего тем временем проходил собственный курс молодого бойца у фотобудки.

Я не видела начала, лишь итог: он стоял с таким лицом, как если бы ему прямо сейчас прочитали лекцию по личным границам — кратко, но убедительно. Оттилия, судя по всему, не оценила романтическую инициативу с тем энтузиазмом, на который он рассчитывал.

Голосование за королевскую особу ещё не началось, но кто-то уже шептался у колонн — обычное дело, когда полшколы хочет корону больше, чем диплом.

Я отставила бокал. Ночь начиналась, и судя по выражению лица Диего, вечер обещал быть интереснее, чем я планировала.

Объявили не меня.

Корону на сцену вынесли под вспышки и улюлюканье, ведущий выкрикнул имя так радостно, будто это была личная победа всей школы — и да, вот она, королева вечера в красном платье.

Я хлопала вместе со всеми. Без зависти — честно, без неё.

Папа на минувшей неделе стал королём целого королевства, и от этого школьная корона из фольги выглядела особенно несерьёзно. Иронично, что у нас в семье теперь два монарха, и обе коронации случились практически одновременно, масштабы совсем разные.

Кто-то рядом со сцены поднял большой палец и заорал что-то одобрительное — судя по реакции зала, местная звезда вечера в своём праве на восторг.

Корона на голове сестры блестела под софитами, зал гудел, где-то у задней стены маячил Диего — уже в другом настроении, без следов недавнего фотобудочного позора. Кажется, успел перегруппироваться.

Вечер активно разгонялся, и судя по запасу энергии у Лорены, домой мы попадём ещё не скоро.

Снимок удался случайно хорошим — наши лица рядом, выражение, которое сама себе бы назвала «решительность под градусом».

Квартиру нашли через приложение, которое Лорена открыла прямо во время танца, не выпуская бокал из руки.

— Одиннадцать В, Сунай Пойнт, — прочитала она вслух, перекрикивая музыку. — Четыре звезды. Превосходная акустика.

— Зачем тебе акустика?

— А ты подумай.

Я подумала. Скрипка, камера, наша общая аллергия на родительские лекции — план собрался сам собой.

Гномы прилагались бесплатно. Это решило дело окончательно — серьёзные люди не отказываются от квартиры с гномами в комплекте.

Лорена забронировала, не дожидаясь моего окончательного да.

Родители узнают завтра. Может, послезавтра, если повезёт и они будут заняты коронацией папы достаточно долго.

Я не жалела. Хотя где-то на краю сознания, не до конца заглушённом коктейлем, мелькала мысль, что решение принято с крейсерской скоростью.

 

[Элериниара]

Благовония из храма Тинку растекались по улице до самого угла, смешивались с едой с ночного рынка, с влажным воздухом, который здесь никогда не бывает совсем сухим. Я стояла у окна новой квартиры и дышала, пока Лорена грохотала чемоданом в коридоре.

Храм светился внизу — зеленая черепица, золотые края крыши, пальмы по периметру. Я видела его раньше только на фотографиях в книгах про томарангскую культуру, которые хранились на третьей полке и никогда не убирались в ящик.

Теперь он был за окном.

Внутри стало тише — не исчезло, именно тише, будто город взял объем звука и убавил до нужного. Я не ожидала этого от переезда. Думала, будет острее, громче, страшнее — первая квартира, первая неделя без родителей, Лорена с ее качелями настроения в радиусе десяти метров.

Оказалось — спокойно.

— Тут нет вешалки, — сообщила Лорена из коридора.

— Повесь на дверь.

— Дверь открывается внутрь.

Я отвернулась от окна. Храм остался за спиной, благовония — нет, они шли везде.

Томаранг. Наконец-то.

За ноутбуком я работала часа два — код шел хорошо, мысли не мешали, Томаранг гудел внизу уже привычным уличным фоном. Лорена сидела напротив с персиком и молчала подозрительно долго. У новообращенных вампиров молчание бывает двух видов: первое — когда накрывает волной и нужно переждать, второе — когда уже случилось и она решает, говорить или нет.

Это было второе. Я слышала ее пульс — чуть быстрее обычного, с той характерной синкопой, которая у людей называется нервозностью, а у вампиров читается, как открытая книга.

— Лор.

— Что?

— Что ты сделала?

Она отложила персик.

— Ничего такого.

— Это не ответ.

Пауза. За окном храм Тинку отбивал вечерний час — один удар, тихий, как выдох.

— Я всего лишь написала кое-кому.

— Кому?

Молчание растянулось достаточно, чтобы стать ответом.

Родителям мы еще не сказали про квартиру. Это был молчаливый договор между нами — три дня тишины, потом разберемся. Судя по лицу Лорены, договор только что дал трещину в одностороннем порядке.

— Лор?

— Я ничего не говорила про адрес, — сказала она быстро.

Это было слабым утешением, но других вариантов не предлагалось.

Соседку звали, кажется, Мия — она сообщила это с такой скоростью, что я не успела переспросить, и уже через секунду стояла посреди нашей гостиной с цветами, которые никто не заказывал, и новостью про ночной рынок в Блошином переулке.

— Там на этой неделе выступают отличные исполнители, — говорила она, обращаясь преимущественно к Лор, потому что та кивала с нужной частотой. —Потрясающие, я хожу каждый сезон, это нельзя пропустить.

Лорена уже загорелась — у нее теперь это заметно буквально, энергия под кожей чуть меняет температуру, когда ей что-то нравится.

Я пожала плечами.

Не из вежливости —внутри было ровно. Ночной рынок в Томаранге, живая музыка, благовония из соседнего переулка. Все это я представляла сто раз по книгам и чужим фотографиям, и вот оно здесь, за углом, доступно потому, что мы переехали.

Можно и сходить.

— Во сколько? — спросила я.

Мия посмотрела на меня с некоторым удивлением — видимо, не ожидала, что равнодушная девица у ноутбука тоже участвует в разговоре.

— После девяти. Там лучше ночью.

Ночью вампирам, в общем-то, и лучше.

Полночь в Томаранге пахла жареным тестом и чем-то цветочным из лавки напротив, и никто не присылал сообщений с вопросом, где мы и когда вернемся.

Это было настолько непривычно, что первые минут двадцать я периодически проверяла телефон — рефлекс, выработанный годами комендантского часа. Потом телефон убрала и перестала.

Лорена нашла мел у уличного художника — попросила, улыбнулась, получила целую коробку.

Мы рисовали прямо на площади. Гирлянды качались над головой, из кафе за углом текла музыка. Лорена рисовала нечто абстрактное, размашисто, локтями вперед. Я выводила мелкое — линии города, каким видела его сверху в первый вечер.

Прохожие обходили нас и не возмущались. В Томаранге к рисункам на асфальте, судя по всему, относятся как к газону, части ландшафта.

— Нас не прогонят? — спросила Лор, не отрываясь от рисунка.

— Судя по тому, что мы уже час тут сидим — нет.

Она хмыкнула. Дорисовала, отползла на шаг, оценила.

Над нами горели гирлянды, под нами — асфальт, который завтра смоет дождь или протрут утренние дворники. Это было нормально. Некоторые вещи и должны исчезать к утру.

Полная стипендия. Физика. Престижная программа.

Меня приняли.

Лорена проснулась в половину одиннадцатого, вышла на кухню в пижаме и застала меня с телефоном и смузи, который я сделала машинально, пока переваривала новость.

— Что случилось?

Я развернула экран к ней.

Она читала молча, я наблюдала, как менялось ее лицо — сначала непонимание, потом это начало меняться, и к концу письма она уже смотрела на меня с выражением, которое у Лорены означало искреннее, незамутненное восхищение без примеси зависти.

— Скай!

— Ага.

— Физика!

— Ага.

Она плюхнулась рядом, забрала мой смузи, отпила без спроса.

— Родителям уже написала?

— Нет.

— Почему?

Хороший вопрос. Потому что тогда придется написать и про квартиру тоже — одно письмо потянет другое, и весь наш томарангский эксперимент выйдет на свет раньше, чем я придумаю, как его объяснить.

— Сначала допью смузи, — сказала я.

Лорена вернула стакан.

Про университет я написала родителям вечером. Про квартиру — нет, это подождет.

День до этого я провела в пещере.

Шла вдоль берега после обеда, вода была такого цвета, что хотелось сфотографировать, и одновременно понимала, что фотография не передаст ничего. Бирюза в Томаранге другая, чем в Ондарионе. Насыщеннее, что ли.

Темный провал в скале за поворотом, где пальмы росли почти горизонтально над водой. Внутри было прохладно, пахло водорослями и чем-то минеральным. Вампирское зрение в темноте работает не как ночник, а как другой спектр, в котором стены пещеры оказались совсем не серыми, а почти синими.

Я сидела там часа три. Писала в телефон, думала, слушала, как вода бьет о камень с равномерностью метронома. Решалась.

Лорена варила на кухне с таким сосредоточенным лицом, будто синтезировала лекарство, а не делала школьный проект.

Я читала. Физика, эксперименты с энергией, досрочная подготовка к программе — не обязательно, приятно знать заранее.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — А дед Кристофер — он нам кто вообще?

— Дедушка.

— Нет, я понимаю. Но он Волков, мама — Хоуторн, папа — Шарм. Я пытаюсь построить дерево и у меня на третьем уровне уже ветки куда-то не туда.

Я отложила планшет.

Честно говоря, я тоже не строила это дерево до конца. Хоуторны, Волковы, Шармы, где-то феи, где-то оборотни, прадед Джон, который стал феей ради выживания — это не семейное древо, это семейный лабиринт с несколькими входами и неизвестным количеством выходов.

— У нас сложная порода, — сказала я.

— Это мягко сказано. — Лорена наконец обернулась. — Мы вообще понимаем, кто мы?

Хороший вопрос. Вампир, дочь феи и вампира-оборотня, внучка альфы и психолога, правнучка фея-по-необходимости.

— Примерно, — сказала я. — Этого пока достаточно.

Лорена подумала. Вернулась к своим экспериментам.

Симулятор был рассчитан на детей лет десяти.

Это не помешало мне простоять в очереди двадцать минут, а потом провести внутри столько времени, что оператор деликатно постучал по корпусу снаружи.

Внутри все тряслось и грохотало, экран показывал атмосферу, которая становилась тоньше с каждой секундой — сначала голубая, потом бледная, потом совсем темная, и вдруг звезды, неподвижные и очень много. Вестибулярный аппарат у вампиров работает иначе, чем у людей, и укачивания не было — только это ощущение, как будто тело наконец оказалось в правильной плотности воздуха. Или отсутствия воздуха.

Я вышла и минуту стояла у входа, приходя в себя.

Вокруг был фестиваль — стенды с формулами, модели планет на веревках, школьники с блокнотами, кто-то объяснял про черные дыры в микрофон.

Физика. Я выбрала физику почти случайно, потому что стипендия была на физфак.

Стоя у симулятора с еще не прошедшим гулом в ушах, поняла — не случайно.

Папа приехал в полдень с дипломом в папке.

Он ничего не сказал про квартиру. Это было вежливо с его стороны и одновременно красноречиво. Оглядел потолок, который на пару метров ниже, чем в любой комнате нашего дома в Ондарионе. Заметил кухню, совмещенную с гостиной. На гномов в углу смотреть не стал.

Лорена взяла диплом, поблагодарила, улыбнулась.

Я эту улыбку знаю — она означает, что внутри уже все решено.

Папа уехал через час. Крылья не светились, но были плотно сложены — у него так бывает, когда он сдерживается.

Лорена ушла на набережную в девять вечера со скрипкой и без телефона.

Я не пошла следом. Открыла окно, и через двадцать минут музыка дошла до нашего этажа.

Полночь. Час. Два.

В три я закрыла ноутбук и легла. Музыка к тому времени стихла, но Лорена вернулась только под утро — я слышала, как она тихо закрыла дверь, стараясь не разбудить.

Диплом лежал на столе нераспакованным.

Утром я взяла томарангский напиток у рынка и никуда не торопилась.

Это был отдельный навык, который я осваивала здесь постепенно — не торопиться. Дома в Ондарионе всегда было следующее: следующая сцена, следующий разговор, следующее событие. Здесь фонарики качались над улицей в собственном темпе, и город не требовал ничего, кроме присутствия.

Напиток был темный, чуть горький, с привкусом чего-то цветочного в конце — не чай и не кофе, третье. Я выпила половину, поставила стакан на стойку и смотрела на рынок.

Разноцветные фонарики вдоль навесов. Лоток с чем-то жареным, от которого шел пар. Женщина в оранжевом раскладывала продукты на прилавке методично, без спешки. Двое детей бежали между палатками, один тащил воздушного змея.

Месяц назад это выбивало из равновесия, сейчас уже нет. Привыкаешь.

Лорена спала. Диплом все еще лежал нераспакованным.

Я допила напиток и заказала второй — потому, что могла, и утро никуда не торопилось.

В квартире завелся призрак.

Я обнаружила его, когда вернулась домой. Серый, полупрозрачный, в том, что при жизни, судя по всему, было джинсами и футболкой.

Мы посмотрели друг на друга.

— Привет, — сказала я.

Он не ответил. Просто стоял.

Опыт общения с призраками у меня был. Этот выглядел не потерянным, скорее задумчивым. Будто пришел по делу, но забыл по какому.

Лорена вышла из комнаты, увидела его, замерла.

— Это нормально?

— Смотря что считать нормой.

— В нашей квартире призрак.

— В нашей квартире также живут два вампира без разрешения родителей, — сказала я. — Призрак вписывается.

Она подумала секунду. Села за стол рядом с ним, налила себе кофе, открыла ноутбук.

Призрак покосился на нее. Она покосилась на него.

В объявлении про квартиру было написано «превосходная акустика» и «гномы». Про призрака — ни слова. Но, в принципе, мы и не спрашивали.

Я стояла у кромки и слушала.

Вампирский слух на открытой воде работает странно — далекие звуки становятся ближе, близкие уходят на фон. Где-то за заповедником кричала птица, которую я не знала по имени. Волна набегала с промежутком в четыре секунды, я посчитала — ровно, как метроном у Лорены.

Завтра начинался первый семестр.

Завтра начнется то, у чего пока нет формы. Это неудобное ощущение — ждать того, что не можешь представить. Хочется взять и просчитать заранее, но некоторые вещи не просчитываются, пока не окажешься внутри.

Волна дошла до ботинок и отступила.

Я достала телефон, написала маме одно словосочетание: «Все хорошо».

Она ответила через две минуты — значит, не спала, значит, ждала. Три слова: «Знаю. Люблю тебя».

Я убрала телефон.

Диплом Лор все-таки распаковала — я нашла его на холодильнике утром, прикрепленным магнитом с осьминогом, которого мы купили на рынке.

Я не удивилась, когда она сказала, что подает документы в театральное. Лорена всегда была про аудиторию, про то, чтобы на нее смотрели. Скрипка, рояль, теперь большая сцена. Логичная траектория для человека, который первые дни вампиризма переживал с таким драматизмом, что этого хватило бы на три акта.

Теперь она репетировала везде.

У почтового ящика — пока ждала соседку, которой обещала передать ключи. На ступеньках у чужого подъезда — потому что там хорошая акустика, она проверила. На балконе, с телефоном в вытянутой руке, потому что нужно видео для портфолио, а свет там утром правильный.

— Скай, скажи мне что-нибудь резкое, — попросила она однажды за завтраком.

— Зачем?

— Мне нужна реакция. Эмоциональный отклик. Для сцены.

— Ты ешь мой йогурт.

Она посмотрела на ложку в руке. На йогурт. Изобразила раскаяние, кажется, или его театральную версию — и убрала ложку обратно.

— Годится?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас играла раскаяние, а не чувствовала его.

Она прищурилась. Потом кивнула и что-то пробормотала под нос, явно делая внутреннюю пометку.

Вступительные через три недели.

Переезд для ЖЦ Переезд обратно

 

[Элериниара]

Лорену выгнали из драмкружка в прямом эфире городских новостей.

Это надо уметь.

Репортёры приехали снимать интервью с руководителем — об успешных постановках, методике и прочих вещах, о которых любят говорить педагоги. Лорена репетировала на заднем плане. Учитель попросил её замолчать. Лор, очевидно, приняла это за режиссёрскую ремарку, а не за приказ, — и запела.

Оператор развернул камеру.

Моя сестра была в кадре: голос поставлен, жесты точны. Она явно не импровизировала — репетировала именно это, просто никого не предупредила о времени и месте премьеры. Учитель за её спиной переживал состояние, которое врачи, наверное, называют острым профессиональным унижением.

— Уволена!

Я позвонила ей сразу. Она ответила после шестого гудка.

— Меня выгнали.

— Я видела.

Пауза.

— Весь город видел, — добавила она. В голосе звучало что-то неопределённое: не раскаяние, но и не торжество.

— Ответ из театрального ещё не пришёл?

— Нет.

— Тогда пока рано делать выводы, — сказала я.

Она помолчала ещё секунду.

— Я хорошо пела?

— Лор, весь город без ума от тебя!

Это была правда. И именно поэтому ситуация одновременно была катастрофой и не была ею.

В нашей квартире действительно была превосходная акустика.

Это выяснилось, когда я взяла первый аккорд на гитаре, найденной в кладовке за коробкой с гномьим инвентарём. Звук прокатился по стенам так, что призрак в гостиной дёрнулся и растворился в потолке. Впервые за всё время, что мы здесь жили, он проявил хоть какую-то эмоцию.

Гитара была расстроена. Я расстроила её ещё сильнее.

Дело было не в инструменте. Лорена уже неделю ждала ответа из университета, и ожидание заполняло квартиру плотнее воздуха. Она не говорила о нём вслух, но оно было повсюду: в том, как она держала смычок, как смотрела в телефон и тут же убирала его, как пела в ванной и обрывалась на полуслове.

Я не умею сидеть рядом с чужим напряжением.

Поэтому я взяла гитару и принялась перебирать струны с методичностью человека, у которого нет слуха, зато есть принцип. Хоуторны и Шармы — все на чём-нибудь играют: папа — на терпении и садовых ножницах, мама — на нервах собеседника, Диего — на рояле в промежутках между рыцарскими обязанностями, Лорена — на всём, до чего дотянется.

Значит, и у меня должно быть что-то.

Таланта не обнаружилось. Зато акустика работала на совесть: каждую ошибку было слышно в двух комнатах и, судя по звукам за стеной, у соседей тоже.

Лорена вышла, послушала минуту.

— Ты сейчас издаёшь или играешь?

— Совмещаю.

Она взяла скрипку и ушла на пляж.

Я смотрела на закрытую дверь и не понимала: дома акустика лучше, пляж продувается, там даже нормальных скамеек нет. Но Лор всегда уходила именно туда. Может, ей нужно было открытое пространство — место, где звук уходит и не возвращается.

До начала занятий на физфаке оставалось несколько часов, и я обнаружила, что боюсь.

Утром я вышла во двор, расстелила коврик и начала тянуться: движение выключает голову лучше любой медитации.

Физика магнитов. Основы ремонта механизмов. Курсы первого семестра, которые я изучила ещё до зачисления: распечатала программу, перечитала трижды и убрала в папку, потому что четвёртый раз был бы уже диагнозом.

На симуляторе ракеты всё казалось очевидным: вот оно, моё, правильное направление. Но симулятор длился три минуты. Физфак — четыре года. И там будут люди, которые занимались этим с детства, у которых папы — астрофизики, а мамы — инженеры, а не король с мечом и советник по вопросам магии.

Я выгнулась в «лодочку». Где-то над головой красное дерево роняло листья без малейшего уважения к моим переживаниям.

«Магнитные поля формируют физический мир на микроскопическом уровне» — я прочла это в описании курса и зацепилась за слово «формируют». Не описывают. Именно формируют. Значит, физика не о том, чтобы смотреть на мир со стороны и записывать наблюдения. Она о механизме, о том, как всё устроено изнутри.

Это я умею. Смотреть изнутри — это как раз моё.

Выдох. Ещё один.

Письмо пришло, и Лорена закричала так, что призрак прошёл сквозь три стены подряд и, кажется, выскочил наружу через фасад.

Престижная программа. Лучший балл среди абитуриентов. Полная стипендия.

Лор держала телефон обеими руками и беззвучно открывала рот. Первые секунды звука не было, потом он её догнал, и я успела только отодвинуть кружку, прежде чем она бросилась на меня.

Мы простояли так целую минуту. Она тряслась от смеха или от слёз — в таком состоянии непонятно, — а я держала её и думала, что мы обе куда-то поступили, обе получили стипендии и теперь этот период закончился. Ожидание, заполнявшее квартиру последние недели, схлопнулось в один миг.

Потом она позвонила маме, а я тихо оделась и вышла.

Бар назывался как-то на букву «В». Я не запоминала названий — просто зашла, потому что внутри горел свет. Зелёные призраки клубились у стойки с таким видом, будто явились по делу.

Взяла коктейль. Потом ещё.

Гордость за сестру была настоящей. Но рядом с ней жило что-то острое: мы обе получили своё, теперь каждая пойдёт своей дорогой, а квартира на Сунай-Пойнт станет местом, где мы иногда пересекаемся, а не крепостью, в которой мы вдвоём против всего остального.

Третий коктейль оказался с каким-то ликёром, который бил не сразу.

Ударил на четвёртом глотке.

Домой я добралась. Как — отдельный вопрос, который я решила не исследовать.

Утро после праздника встретило меня головной болью и незнакомым лицом за стеклянной вставкой входной двери.

Женщина смотрела в квартиру с вежливым любопытством, готовым в любой момент перестать быть вежливым. Лет сорока пяти, в бежевой клетчатой блузке, с папкой под мышкой — хозяйка квартиры.

Я открыла. Она улыбалась не той улыбкой, за которой следуют хорошие новости.

— Договор заканчивается в конце месяца, — сказала она. — Продлевать не будем.

Просто так: без объяснений, без предупреждения, словно зачитала прогноз погоды.

— Почему?

— Соседи жаловались, — сказала она и посмотрела куда-то за моё плечо. — На шум. На музыку. На... некоторые визиты в неурочное время.

Я попыталась вспомнить, какие именно визиты она имела в виду, и не смогла: список кандидатов был слишком длинным.

— У вас есть время до конца месяца, — сказала хозяйка тем же ровным тоном и ушла, не дожидаясь ответа.

Я закрыла дверь. Голова гудела — от коктейлей, от новости и от их сочетания, которое явно не стоило повторять.

Лорена как раз вышла из комнаты.

— Что случилось?

— Нас выселяют, — сказала я.

Она замерла.

— Что мы натворили?

Хороший вопрос. Список был длинным, и я даже не была уверена, что мы знаем все пункты.

Учебный план Лор выглядел как список, составленный по принципу «а почему бы и нет».

«Комическая теория: почему смешно» — курс о том, из каких ошибок и оплошностей рождается смех. Рядом — «Буря эмоций», где студенты, судя по описанию, обсуждают собственные чувства и пытаются сыграть героев, которые будто бы продолжают эти чувства на сцене.

Я держала свою программу — механические роботы, дистанционное управление, основы электро- и радиосигналов, зарождение цифровых коммуникаций — и не могла перестать хихикать.

— «Почему смешно», — прочитала я вслух. — Это буквально название курса.

— Это серьёзная дисциплина, — сказала Лор, не отрываясь от своего листа. — Юмор изучают в университетах по всему миру.

— У меня радиосигналы.

— Точнее, роботы, — поправила она, словно это было принципиально. — Ты будешь ремонтировать механизмы. Я буду разбираться, почему люди плачут в театре.

Формально она была права, и от этого становилось ещё смешнее. Её предметы не были хуже, контраст выглядел почти карикатурно: пока я весь семестр буду разбирать, как электрический сигнал превращается в движение, Лорена станет изучать, откуда берётся смех.

— Буря эмоций, — повторила я снова, уже не в силах остановиться. — Официальное название курса.

Сестра бросила в меня подушкой.

Промахнулась — по крайней мере, частично, потому что после этого мы смеялись уже обе. Мы знали: через десять дней переезд, плана нет и, возможно, скоро не будет крыши над головой. Но в ту минуту всё казалось решаемым — потому что у нас были мы и ещё время, чтобы что-нибудь придумать.

Лорена вытянула ногу выше плеча с лёгкостью, за которую любой человек продал бы душу дьяволу, а вампиру она просто досталась бонусом от природы.

Я стояла рядом в позе, которая называлась как-то поэтично, а выглядела как попытка не упасть.

— Главная актриса курса должна двигаться идеально, — говорила сестра, не выходя из растяжки. — Тело — это инструмент.

— У тебя вампирская гибкость. Ты уже читерка от природы.

— Это не отменяет необходимости практики.

Женщина рядом держала стойку так долго и неподвижно, что я невольно засмотрелась — не на позу, а на её сосредоточенность, на полное отсутствие суеты. Казалось, время для неё остановилось само собой, без всяких вампирских способностей.

Тренер поправлял кому-то руку в нескольких метрах от нас, и я поймала себя на мысли, что город уже стал своим..

— Через десять дней нас выселяют, — сказала я тихо, стараясь удержать баланс.

Лорена не сбилась.

— Знаю.

— И что делаем?

— Пока — растяжку, — ответила она. — Остальное решим, когда будет что решать.

Логика сомнительная, но действенная. По крайней мере, следующие полчаса я думала не о выселении, а о том, как не рухнуть лицом в пол перед десятком незнакомых интеллектуалов в леггинсах.

Лорена стояла у доски объявлений и записывалась на всё сразу.

«Театр трудового законодательства» — о профсоюзах и правах актёров кино и театра. Вещь настолько неромантичная, что я не ожидала увидеть её среди интересов сестры . «Двенадцатая ночная смена» — курс для начинающих комиков: нужно выйти из зоны комфорта и отработать десять номеров в настоящем ночном клубе перед публикой, не обязанной смеяться из вежливости.

— Записываешься на комедию? — спросила я.

— Записываюсь на всё, что вызывает страх и тревогу, — ответила Лор, не отрываясь от листа. — Драма мне даётся легко. Легко — не значит полезно.

Это было неожиданно зрелое заявление для человека, который ещё три месяца назад по нескольку раз на дню раскачивался между эйфорией и депрессией.

За её плечом темнело красное дерево; вечернее солнце опускалось за крыши.

— Профсоюзы актёров, — прочитала я через её плечо. — Серьёзно?

— Серьёзно. Хочу знать свои права, прежде чем кто-то ими воспользуется.

Разумно. Не то, чего я ждала от неё, но определённо разумно.

Клуб «Вечность» был так плотно забит призраками, что живые гости казались меньшинством. Розовые, зелёные и лиловые силуэты толпились у бара с видом завсегдатаев.

Приглашение пришло от младшего сына герцогини Даронг — вежливое, витиеватое, с фразой о «прекрасных отношениях наших семей», от которой за версту несло папиным почерком. Отец давно намекал, что династические связи не помешают, особенно теперь, когда корона обязывает думать не только о розах в саду.

Я была уверена, что Лор откажется. У неё имелась собственная мифология любви — драматичная, с монологами, совершенно не про удобные династические союзы, устроенные родителями через третьи руки.

Она согласилась за пять минут.

— Это же очевидная подстава, — сказала я ей вечером, пока она красилась перед зеркалом. — Папа хочет прибрать Даронгов к нашей короне.

— Знаю.

— И ты идёшь?

— Иду. — Она поправила помаду, посмотрела на своё отражение с удовлетворением. — Одно свидание ничего не значит. А музыка там, говорят, отличная.

Логика сомнительная, зато настроение у неё было лёгкое — ни намёка на прежние качели. Я смотрела, как она собирается, и думала: может, дело не в парне и не в папиных планах. Может, ей просто хотелось хоть раз почувствовать себя обычной девушкой на обычном свидании — без драмы, сцены и камер.

— Если станет скучно — уходи, — сказала я.

— Не будет скучно, — ответила она. — Мне нравится жуткая музыка.

Она ушла в облаке духов и розового настроения. Я осталась в квартире одна.

Свидание должно было закончиться скучающей вежливостью уже на десятой минуте — я почти не сомневалась.

Вместо этого Лорена прислала фотографию роз с подписью «он говорит смешные вещи», а потом ещё одну: «мне нравится, как он слушает». Я сидела в пустой квартире, листала сообщения и недоумевала всё сильнее.

Оби. Так звали сына герцогини, которого я заранее определила в категорию «династический реквизит». По фотографиям выходило иначе: он сидел напротив, подавшись вперёд с неподдельным интересом, а не с заученной вежливостью сына, исполняющего родительское поручение.

Ночью она вернулась поздно.

— Ну как?

— Хорошо, — сказала она. В голосе не было привычного театрального преувеличения — только что-то простое и оттого более убедительное. — Мы говорили три часа. Просто говорили.

— Про папины планы на союз династий?

— Ни слова. — Она улыбнулась собственным мыслям. — О его коллекции винила. О том, боится ли он высоты. О всяком.

Я смотрела на неё и не находила применения сарказму, заготовленному заранее. Папина интрига, возможно, сработала — но не так, как он рассчитывал. Он хотел союза корон, а получил, кажется, что-то настоящее, случайно проросшее из расчёта.

— Второе свидание будет?

— Уже назначено, — сказала Лорена и пошла спать.

Второе свидание Лор не описывала словами — просто присылала фотографии одну за другой, без подписей. По ним всё было понятно.

Снова клуб «Вечность», тот же красный ковёр, та же жуткая музыка. Но теперь между ними не было аккуратной дистанции первого вечера. Оби стоял так близко, что её свет — мягкий, льдистый, вампирский — ложился и на его лицо.

Позже она рассказывала обрывками, не всё сразу, будто боялась спугнуть словами случившееся.

Как он взял её за руку — не из вежливости, а так, будто это было единственное разумное продолжение разговора. Как замолчал на полуслове, глядя на неё. Молчание длилось дольше, чем позволяют приличия, и никого из них это не смущало.

— Он меня коснулся, — сказала она тихо, без обычного театрального нажима. — Не специально. Просто рука к руке. И меня всю… не знаю. Будто обожгло.

Я знала об этом чувстве. Не по опыту — по описаниям в бабушкиных книгах, где вампирскую чувствительность к прикосновениям объясняли нервными окончаниями, обострёнными сверх человеческой нормы.

— Ты вся горишь, — сказала я, взяв её за руку. Кожа была теплее обычного — редкость для вампира.

— Знаю, — прошептала она и улыбнулась, глядя в потолок, словно там было на что смотреть.

Папина политическая комбинация обернулась тем, чего расчёт не предусматривал: настоящим жаром, который не спишешь на выгодный союз.

Третье свидание — не клуб и не ресторан, а старый склеп на окраине, куда обычные пары друг друга точно не приглашают.

Лорена рассказывала об этом с горящими глазами, будто побывала в самом романтичном месте на земле. В некотором смысле, наверное, так и было.

— Он привёл меня туда в полной темноте, — говорила она. Её голос дрожал. — Никакого света, только розовые лепестки парили в воздухе, будто сама смерть решила оформить нам декорации.

Каменные стены веками хранили холод, и от этого каждое прикосновение Оби ощущалось ещё острее — вспышкой тепла на фоне ледяного камня. Витражи бросали на пол разноцветные пятна, снаружи выли голые деревья. Пейзаж, от которого любой нормальный человек бежал бы без оглядки, для них двоих стал местом абсолютной близости.

— Я никогда так не смеялась, — призналась она, прижимая ладони к щекам, будто пыталась остудить не проходивший жар. — Мы дурачились между надгробиями. Я специально спотыкалась о корни, он меня ловил. Его руки были такими сильными, а глаза — такими внимательными, будто ничего важнее меня в мире не существовало.

Она замолчала.

— Кажется, это оно, — наконец прошептала она. — То самое чувство, о котором пишут в книгах. Только оно случилось со мной. С парнем, которого мне сосватал папа.

Ирония судьбы.

Я предложила спарринг, потому что ещё одно упоминание об Оби и его внимательных глазах грозило вызвать у меня что-то вроде аллергии.

Это было нечестно по отношению к Лор, я это понимала. Она наконец обрела счастье, и любая нормальная сестра радовалась бы без остатка. Я тоже радовалась, только рядом с радостью жило что-то колючее и, казалось, беспричинное. Выключить его усилием воли не получалось.

Дождь только закончился, асфальт блестел под фонарями.

— Готова? — спросила Лорена, отскакивая назад лёгкими прыжками.

Я не была готова. В голове звучал раздражающий внутренний голос, перечислявший всё, чего у меня пока нет.

Она ударила. Я среагировала на долю секунды позже, чем требовалось, — и асфальт встретил меня всей своей мокрой, неромантичной твёрдостью.

Я лежала, смотрела в небо и злилась на себя за то, что злилась на сестру.

— Ты сегодня рассеянная, — сказала она, протягивая руку.

Я не успела ответить — небо расплатилось за меня. Рядом с Лореной ударила молния: голубая вспышка, треск, запах озона. Она дёрнулась всем телом и выругалась так, что вместо ответа я поперхнулась смехом.

— За что?! — заорала она в темнеющее небо.

Справедливость. Я лежала на мокром асфальте и смеялась.

Первые пробные экзамены на физфаке я закрыла на «отлично» по всем предметам. Табель хранился в телефоне скриншотом; я пересматривала его раза три в день, будто цифры могли измениться, если проверять недостаточно часто.

Мама позвала меня отметить и привезла с собой особое настроение — она умела разряжать напряжение одним фактом своего присутствия. Мы сидели у кальяна; голубой дым спиралями поднимался к небу, а мама рассказывала о каком-то соседе, уверявшем, что от местного чая можно засветиться, как пришелец.

Я слушала вполуха.

Через два дня истекал срок аренды. Лор в тот вечер умчалась на очередное свидание с Оби — светящаяся и невесомая, будто выселение было проблемой кого-то другого. У меня так не получалось. Тревога сидела под рёбрами и не отпускала ни на минуту.

— Ты меня не слушаешь, — сказала мама без упрёка, просто констатируя факт.

— Слушаю.

— Скай!

Я подняла на неё взгляд. Голубой дым плыл между нами, огни фестиваля мигали за её плечом.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но не смогла решить, с чего начать.

Разговор спасли фейерверки. Вернее, вовремя погубили.

Кто-то запустил неисправную ракету прямо над площадью, и вместо аккуратного фонтана искр получился близкий, ослепительный взрыв. Мама среагировала раньше, чем я успела моргнуть: дёрнула меня за руку, и разговор, который мог состояться, утонул в криках толпы и запахе пороха.

Домой я не пошла. Свернула к заброшенному зданию у канала, где кто-то давно начал расписывать стену и бросил работу на середине: планета, континенты, недорисованные реки.

Краска валялась там же. Я взяла её и начала рисовать.

Рукам нужна была работа, голове — простота. Планета выходила кривой, материки не совпадали с реальной географией, но это не имело значения. Важно было движение — слой за слоем, пока не заболели плечи и восток не начал сереть.

Пока рисовала, я думала о кварках и атомах: до какого уровня можно дробить проблему, прежде чем она перестанет быть проблемой и станет просто набором частиц, подчинённых физическим законам. О роботах — конструкциях, которым не нужна крыша над головой, договор аренды и страх перед хозяйкой.

Хорошо быть роботом. Не бояться. Не облажаться. Не иметь эмоций, мешающих признать очевидное.

Мой план провалился. Я обещала себе, что справлюсь, — и не справилась. Признаться в этом маме было страшнее любого взрыва.

Роспись закончилась слезами — буквально. Я нанесла последний штрих и поняла, что щёки давно мокрые, просто раньше я этого не замечала.

Рассвет пришёл фиолетово-синим. Город за каналом начал просыпаться, а я сидела на бетоне рядом с чужой недоделанной планетой и не знала, что делать с настоящей.

​

​

 

[Элериниара]

Такси свернуло с шоссе, и первое, что я увидела, — карьер. Настоящий, с белыми осыпающимися стенками вдоль дороги. Декорация к фильму про постапокалипсис, только на соседних домах вместо обломков — солнечные панели.

Эвергрин-Харбор. Название звучало обнадёживающе: гавань, зелень, что-то у воды. На деле — спальный район, зажатый между университетским кампусом и действующей каменоломней, с домами настолько современными, будто их только что достали из компьютерного макета.

Переездом Лорена занималась сама — от начала до конца. Адрес я узнала за два дня до подписания договора и решила, что после всей эпопеи с выселением имею право не вмешиваться. Доверие или усталость? Не всегда легко отличить одно от другого.

Такси остановилось у дома с зелёной крышей. Вдалеке виднелись шпили университетских корпусов.

— Лор, — сказала я, глядя на карьер за забором. — Это карьер?

— Это вид, — ответила она с гордостью человека, представляющего эксклюзивный товар. — На закате там всё розовое.

Я не нашлась, что на это ответить. Розовый карьер, видимо, входил в комплект новой жизни.

Гостиная была тёплой, с деревянной отделкой и полосатыми оранжевыми панелями на стене. Совсем другая эстетика, чем в Сунай Поинт. Здесь пахло свежим деревом и немного краской.

Подтверждение полной стипендии пришло уже после переезда. Учёбу университет оплачивал целиком — одной статьёй расходов для семьи меньше. Я прочитала письмо и отложила телефон на журнальный столик рядом с недопитым кофе.

Должно было накрыть облегчение. Вместо него — усталое ощущение, что письмо лишь подтвердило уже известное: всё идёт по плану, ничего неожиданного.

Прежняя я бы обрадовалась громче.

Сейчас — просто поставила галочку. Одной проблемой меньше в списке, который последний месяц состоял в основном из логистики: коробки, аренда, документы. Между строк не оставалось места для чувств сложнее, чем «хорошо, разобрались».

Я взяла кофе. По телевизору шла реклама; я досмотрела её до конца, хотя смысла в этом не было.

За неделю Лорена освоила три новых занятия, ни одно из которых не было музыкой.

Голограммный преобразователь она нашла на распродаже и теперь возилась с ним по вечерам: паяла платы, программировала что-то мигающее, разбиралась в интерфейсе. Рядом на столе ровными рядами стояли свечи — разных цветов, аккуратно отлитые, будто по инструкции.

Прежняя Лорена делала всё с драматическим размахом: либо гениально, либо со слезами и криком «у меня не получается». Эта сидела за гончарным кругом с сосредоточенным, почти отсутствующим лицом. Лепила горшок за горшком, и всё получалось стабильно хорошо, без взрывов эмоций.

— С каких пор ты керамистка? — спросила я, заглянув в мастерскую.

— С сегодня, — ответила она, не поднимая глаз от глины.

— А преобразователь?

— Со вторника.

Я прислонилась к дверному косяку. Раньше её увлечения были громкими: сцена, скрипка, видео на камеру — всё требовало зрителя. Новые обходились без публики.

— Оби знает про твой новый хобби-марафон?

Рука на круге на долю секунды дрогнула — почти незаметно, но я это увидела.

— При чём тут Оби? — сказала она слишком быстро для человека, у которого он ни при чём.

Я не стала настаивать. Пока.

Два аккуратных деревянных ящика на заднем дворе возникли словно по мановению волшебной палочки. Сначала я приняла их за скворечники для бездомных белок. Оказалось, для пчёл. И жуков.

— У них нет дома, — объяснила Лорена, словно говорила о бездомных котятах.

— У них есть весь лес за каменоломней.

— Это не то же самое.

Я готовила презентацию на стенде во дворе: диаграммы, графики, распределение энергии по типам механизмов. Работа требовала тишины и сосредоточенности, а рядом копошилось и жужжало нечто многолапое. Каждый раз, когда звук усиливался, меня передёргивало от макушки до пяток.

Лор стояла рядом с этим ужасом с видом человека, у которого наконец-то появилась настоящая цель в жизни.

— Это временно? — спросила я, не поворачиваясь от стенда.

— Это экосистема, — сказала она. — Я узнала про углеродный след. Про опылителей. Про то, как один человек может...

— Лор.

— Что?

— Оби веган?

Пауза оказалась достаточно долгой.

— При чём тут Оби? — повторила она, на этот раз чуть менее уверенно.

Список новых интересов сестры рос быстрее, чем я успевала его осмыслить. Но закономерность, кажется, уже нашлась.

Компостер на заднем дворе издал звук, похожий на предсмертный хрип. Следом прибежала Лорена с криком «он умирает».

Он не умирал. Просто заклинило клапан, отвечавший за циркуляцию воздуха. Я разобралась минут за десять, вооружившись гаечным ключом и раздражающим ощущением, что практический экзамен по ремонту механизмов подкрался ко мне через задний двор.

Экология меня совершенно не интересовала. Но механизмы и проводка в этих приборах были настоящими: с реальным напряжением и реальными последствиями, если что-то подключить не так.

За неделю я починила три солнечные панели, регулятор освещения и что-то из ирригационной системы, название которой даже не пыталась запомнить.

— Ты гений! — восхищалась сестра, наблюдая, как я закручиваю последний винт.

— Я готовлюсь к экзамену на твоих сломанных игрушках.

— Им просто нужно внимание.

Я не стала спорить. Формулировки роли не играли. Дом с бесконечным потоком нового оборудования превратился в бесплатную мастерскую, где я набивала руку на настоящих механизмах и цепях.

Взаимная выгода. Она получала работающие приборы. Я получала подготовку к экзамену.

Хуго постучал в дверь, хотя мы никого не звали.

Он держал в руках гриль-шар для рыбы — уж не знаю зачем — и с порога начал сыпать словами:

— Привет, соседи! Меня зовут Хуго. Живу через два дома. Слушайте, вы деньги любите?

Лорена стояла у стола и зажигала свечи. Даже не сразу обернулась.

— Кто ж не любит, — сказала она.

— Вот и отлично! У меня к вам маленький секрет. Расскажу, как тут всё устроено на самом деле.

Я стояла у двери и слушала эту заготовку с растущим недоверием. Ни один человек с честными намерениями не начинает разговор со слов «маленький секрет про деньги».

Лор, кажется, думала иначе. Она подошла ближе, включилась в разговор с тем жаром, с каким последний месяц включалась во всё.

— Расскажи, — сказала она.

Я хотела предупредить: не верь незнакомцу с рыбным грилем, который приходит вечером без приглашения. Но спорить с Лореной было бесполезно: она уже загорелась идеей, и любые возражения только укрепили бы её решимость.

Свечи горели рядом — красная, зелёная, жёлтая, — от них шёл слабый запах воска. Хуго придвинул стул, сел, начал говорить про какие-то местные схемы заработка, а я осталась стоять у двери, наблюдая, как сестра слушает его с полным доверием и полной готовностью ввязаться в очередную авантюру.

Я решила посмотреть со стороны. Пусть сама разберётся.

Схема Хуго оказалась именно тем, чем и должна была оказаться: нырянием по мусоркам. Он называл это фрилансом, урбан-майнингом, поиском скрытых сокровищ. На деле — обычный контейнер за забором и Лорена в красном платье, торчащая из него ногами вверх.

Я вышла на звук: она приглушённо ругалась внутри бака, а фонарики вдоль забора мигали с праздничным равнодушием.

— Лор?

— Тут может быть что-то ценное, — донеслось из недр контейнера. — Хуго говорит, люди выбрасывают целые состояния.

— И для этого Хуго предлагает выбросить в мусорку себя?

Она наконец вынырнула с чем-то ржавым в руках, торжествующая, будто нашла клад, а не деталь от неведомого агрегата.

— Смотри!

— Это труба.

— Это ценный металл.

Я смотрела, как она отряхивает платье, которое теперь пахло не только духами. Ещё недавно Лор ни за что не полезла бы в мусорку ради теории какого-то соседа. Раньше она устраивала концерты под окнами и добивалась внимания всего города. Теперь искала сокровища в куче отходов. Я всё сильнее подозревала, что дело не в металле и не в экологии.

— Что скажет Оби, если увидит тебя сейчас? — спросила я.

Она замерла с трубой в руках.

— При чём тут Оби?

Третий раз одна и та же фраза, с той же поспешностью.

Мама забронировала столик в баре на весь вечер, обещала «вдвоём, спокойно, поговорим», и я честно поверила, потому что очень хотелось верить.

Пятнадцать минут спустя её узнали.

Кто-то из гостей шепнул соседу, тот — своей компании, и через минуту у нашего столика образовалась очередь с телефонами и салфетками для автографов. Мама пыталась отбиться, извиняюще поглядывала на меня, но толпа затягивала быстрее, чем она успевала произносить «простите, у меня тут дочь».

Я перебралась к стойке и осталась одна с двумя коктейлями. Один мама заказала себе ещё до нашествия, второй был мой.

Восемнадцать лет! Отмечаю их за барной стойкой в компании нектара и напитка с зонтиком, пока родная мать раздаёт автографы в трёх метрах от меня.

Бармен подмигнул сочувственно, подлил что-то ещё, не спрашивая. Я не возражала.

Где-то в этой сцене был повод для обиды. Но самой обиды не находилось, только тихое, привычное узнавание: так всегда бывает, когда твоя семья слишком заметна, чтобы просто посидеть вдвоём.

Я подняла бокал в пустоту перед собой.

— С днём рождения, — сказала себе тихо, без особого пафоса.

Мама через плечо поймала мой взгляд, одними губами показала «прости», продолжая подписывать чью-то фотографию. Я кивнула. Ничего страшного. Коктейль был хорош, а одиночество за стойкой — не худший вариант провести вечер.

Диего написал в самый нужный момент: фото зелёной бочки, подпись «общага физфака, все ждут» и адрес.

Мама всё ещё раздавала автографы. Я показала ей телефон, дождалась кивка, оставила недопитый коктейль на стойке и поймала такси.

Общежитие моего факультета оказалось забито людьми, музыкой и запахом ананасово-лаймового сока, который лился из зелёной бочки прямо на террасе. Диего встретил меня с объятием, за которым сразу последовал вопрос:

— Готова к стойке?

Я не успела ответить трезво — коктейли уже сделали за меня выбор. Через минуту я стояла на руках, а брат держал меня за лодыжки, направляя рот к трубке. Сок хлынул прямо в горло, холодный, кисло-сладкий, с лёгкой шипучестью.

Толпа орала что-то одобрительное. Лорена стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на меня с гордостью и беспокойством одновременно.

Стойка удалась — не упала, не облилась, продержалась достаточно долго, чтобы заслужить аплодисменты. Диего опустил меня на землю, и я почувствовала, как кровь приливает обратно к ногам вместе с диким восторгом.

— С днём рождения, малявка! — прокричал Диего, взъерошив мне волосы.

— Я тебя выше на каблуках.

— Не считается.

Лорена подошла с полотенцем и вытерла сок с моего подбородка. От этой привычной заботы стало тепло — впервые за вечер.

Может, восемнадцать не так уж плохо начинаются. Нужен был только правильный адрес.

Общежитие Дрейк-Холл пахло старым паркетом и попкорном откуда-то из соседней комнаты. Настенные часы в форме яблока показывали почти полночь, а мы всё ещё гоняли шарик через сетку для пинг-понга.

Диего играл против какого-то парня с нашего факультета, размахивая ракеткой с той же уверенностью, с какой раньше размахивал мечом на тренировках. Проигрывал он с неменьшей грацией: шарик в третий раз за пять минут улетел под диван.

Я стояла у стены и наблюдала. Внутри было тепло. Все эти люди, случайные соседи по общаге, оказались рядом в мой день рождения.

— Твой ход, — сказал Диего, вручая мне ракетку.

Я взяла её без особой уверенности, но с готовностью проиграть с достоинством.

Торт в форме бургера стоял на кухонной стойке. Со свечками вместо кунжутных семечек, нелепый и совершенно не похожий на праздничный торт. И от этого более настоящий.

Лорена не умела готовить. Никогда. Однажды спалила воду. До сих пор непонятно, как физически это возможно.

И вот она стоит на общажной кухне — с полотенцем через плечо, испачканная мукой.

Конфетти летало вокруг, кто-то из гостей крикнул тост, но я не слышала — смотрела только на торт-бургер и пыталась понять, как у неё нашлось время испечь хоть что-то съедобное.

— Как ты это сделала? — спросила я, всё ещё не веря, что это возможно.

— Секрет, — ответила Лорена, но улыбка выдавала гордость, которую она даже не пыталась спрятать.

Сок и коктейли уже сделали своё дело, но тут в голову ударило другое: она готовила это для меня. Втайне, на чужой кухне, рискуя устроить пожар ради дурацкого бургера со свечками.

Я обняла её крепче, чем планировала, вдыхая запах муки и чего-то подгоревшего.

— Спасибо, — прошептала я.

— С днём рождения, малявка! — выкрикнула она, повторяя интонацию Диего.

Заполнение профиля заняло меньше времени, чем я ожидала. Ориентация — мужчины, без сомнений и долгих раздумий. Возрастные предпочтения — молодые, взрослые, пожилые. Все галочки сразу: зачем сужать себе выбор?

Выбрать черты для своего профиля оказалось сложнее. «Широкий круг общения» — отметила, хотя иронично: сама последние недели либо торчу в лаборатории, либо чиню электрику в доме. «Искусствовед» — тоже добавила, вспомнив вечера с фотоаппаратом и попытки понять, почему одна фотография цепляет, а другая нет.

Селфи для профиля вышло смешным. Если честно, я регистрировалась скорее ради развлечения, чем ради будущего партнёра. Хотелось короткого всплеска новизны.

Мне восемнадцать. Формальность, которую я ждала скорее из любопытства.

Ничего особо не изменилось. Просто теперь я могла легально листать чужие анкеты в три часа ночи вместо того, чтобы спать.

Первым, кто ответил на лайк, оказался парень по имени Тео — фото приличное, описание нормальное.

Катастрофа началась с того, что он выбрал местом свидания карри-фест — конкурс на самое острое блюдо. Соседи зачем-то устроили целый ритуал вокруг тарелок, объятых настоящим пламенем. Огонь вырывался из мисок, будто повар решил заодно проверить огнетушитель.

— Слабо съесть больше меня? — спросил Тео уже на второй минуте знакомства, вместо любого нормального вопроса вроде «как дела» или «чем занимаешься».

Отказаться означало признать поражение. Я взяла ложку.

Дальше помню фрагментами. Огонь во рту, который вода только разносила дальше. Где-то рядом советовали молоко, но оно так и не нашлось. Тео торжествовал над полупустой тарелкой, пока я боролась со слезами и остатками достоинства. Небо розовело закатом, мозаичная плитка сверкала переливами, и весь этот антураж совершенно не вязался с тем, что происходило у меня во рту.

Разговора не случилось вообще.

Домой я вернулась с обожжённым языком и твёрдым убеждением, что «Уголок Купидона» переоценили.

Второй кандидат отменил встречу за десять минут до назначенного времени. Написал что-то про внезапную работу, приложил смайлик, будто это могло смягчить эффект.

Я уже сидела в баре с розовой неоновой подсветкой, в чёрном платье, которое выбирала полчаса перед зеркалом. Уходить домой сразу после такого сообщения казалось слишком большим признанием поражения.

Заказала коктейль. Жжение после карри-феста ещё не прошло, а новый напиток решил меня добить: что-то с местным перцем, судя по меню, полыхнуло на языке ничуть не слабее вчерашнего конкурса.

За стойкой толпились люди — кто-то праздновал день рождения, кто-то просто выбрался в город на вечер, музыка играла достаточно громко, чтобы не думать. Я сидела одна за фиолетовым столиком, потягивала обжигающий напиток и наблюдала, как чужие компании смеются, обнимаются, живут той жизнью, которую я себе представляла, регистрируясь на сайте знакомств.

Второй коктейль. Третий.

К середине вечера язык уже не различал вкусов вообще — всё сливалось в одно горячее пятно, а мысли становились приятно расплывчатыми.

Дальше воспоминания идут вспышками, между которыми провалы, будто плёнку в этот вечер монтировал кто-то очень пьяный.

Вспышка первая: мужчина в белом свитере, симпатичный, размахивающий руками, что-то рассказывающий с театральным энтузиазмом, будто выступал на сцене, а не флиртовал у барной стойки.

Вспышка вторая: микрофон в руке. Пела я, кажется, что-то про любовь, и звучало, судя по ощущениям, не так плохо, как должно было звучать после десятого коктейля.

Вспышка третья, самая расплывчатая: его лицо близко, слишком близко, губы, вкус чего-то сладкого и обжигающего одновременно. Поцелуй или почти поцелуй — граница стёрлась вместе с остальными деталями вечера.

А потом резко, без перехода: я стою на коленях перед унитазом в туалете этого же бара, и всё великолепие с микрофоном и белым свитером выходит наружу вместе с содержимым желудка.

Розовая плитка перед глазами качалась туда-сюда. Кто-то стучал в дверь, спрашивал, всё ли в порядке. Я не могла ответить — рот был занят более срочным делом.

От утра помню только два факта: голова раскалывалась так, что каменоломня за домом казалась тихой гаванью, и где-то в телефоне сохранился номер человека, чьё лицо я не могла восстановить целиком.

Свидания через приложение определённо требовали пересмотра стратегии.

Каменоломня оказалась не такой безнадёжной, как я думала. Территорию у старого административного здания превратили в общественный сад. Грядки шли ярусами вдоль террас, а между известняковыми глыбами пробивалась зелень.

Я увидела это случайно в одном из групповых чатов, куда меня добавили без предупреждения: «Сад Каменоломни», сорок три участника, фотографии рассады и расписание поливов.

На объявлении о запуске проекта стояло имя куратора — Оби Даронг.

Всё разом встало на свои места. Не просто хобби-марафон: Лор перенимала интересы парня один за другим, пока весь дом не превратился в филиал его жизни.

Я нашла её у одной из грядок — она пересаживала что-то жёлтое и цветущее.

— Значит, всё-таки Оби, — сказала я.

Она не подняла головы, но улыбка тронула уголок губ.

— При чём тут Оби? — ответила сестра в четвёртый раз, и теперь в голосе не осталось ни капли убедительности.

Я села рядом, взяла лопатку, помогла присыпать корни землёй. Лужицы дождевой воды между камнями отражали небо кусками.

Расписание Лорены висело на холодильнике под магнитом в форме пчелы. Костюмерная, работа с реквизитом и декорациями, курс про то, как продавать свои выступления и не продать заодно себя, и отдельный семинар по укрощению критиканов из зала. Лор успевала всё. Утром таскала декорации в учебном театре, днём шила кринолин из старой занавески, вечером репетировала ответы воображаемому критикану посреди гостиной, с чашкой в руке и выражением оскорблённой королевы.

Я гордилась ею и немного уставала от шума. Дома постоянно кто-то ходил, хлопал дверью, гремел посудой в полночь. Я списывала всё на сестру: у актрисы с четырьмя курсами и садом на полставки поводов бегать по дому должно быть немало.

Потом в прихожей появилась куртка. Оливковая, с овчиной на воротнике, мужского размера. Висела рядом с соломенной шляпой Лорены.

Я разглядывала её минут пять. Следом заметила ещё одну зубную щётку в стакане. Ботинки сорок четвёртого размера под скамейкой. Пакет семян на подоконнике, подписанный чужим почерком — слишком ровным.

Вечером дверь открылась, и вошёл Оби. Со своими ключами.

— Привет, Скай, — сказал он и пошёл ставить чайник. Без стука, без паузы на пороге, без вопроса, можно ли.

Я считаю себя наблюдательной. Я слышу шорох сестры через стену, нахожу обрыв в цепи по звуку, на выпускном за три секунды вычислила, в кого влюблена Амарачи. И пропустила взрослого парня, поселившегося в соседней комнате.

— Лор, — позвала я. — Давно?

Она выглянула из костюмерной с булавками во рту.

— Мефяц, — прошепелявила она.

— Месяц?!

Сестра вынула булавки и улыбнулась с достоинством отличницы курса «Сатирикон».

— Я предупреждала. Ты кивнула.

Я не помнила никакого предупреждения. Зато помнила, как перед переездом она читала мне монолог о доверии и совместном быте, а я похвалила интонацию и посоветовала паузу подлиннее перед финалом.

Видимо, сцена была не учебная.

Стипендия покрывала учёбу и почти ничего сверх неё. Теперь в доме нас оказалось трое, а продукты в холодильнике, как выяснилось, не появлялись сами собой. Я завела профиль на бирже фриланса и в первый же вечер получила два заказа.

Первый прислала антивирусная компания. Письмо читалось как фронтовой дневник: постоянные атаки, бесконечные баталии, жертвы, кошмары по ночам. В конце стояло предупреждение, что после работы с вредоносным кодом пути назад нет. Платили хорошо. Писал явно тот, кто давно плохо спит.

Второй заказ пришёл от стартапа. Они хотели приложение для знакомств: подбор партнёров и подсказки для флирта, чтобы после признания в симпатии не проваливаться под землю и не тратить весь вечер на заученные фразы. Приложение, как они уверяли, будет уникальным. Учтёт то, что нужно всем. Что именно нужно всем, в письме так и не уточнили.

Я перечитала второе письмо и засмеялась вслух.

Неделю назад я ела горящее карри на скорость с парнем, считавшим ложки. Потом ждала второго, отменившего встречу за десять минут. Потом целовалась с третьим, чьё имя до сих пор не могу вспомнить, и закончила вечер у унитаза. Лучшего тестировщика для такого приложения этот стартап вряд ли найдёт.

За моей спиной Оби снимал с полки книгу про почвы и ставил на её место свою, про опыление. Полка медленно сдавалась. Скоро из Лорениных вещей в гостиной останутся только свечи.

Антивирус обещал контроль над цифровыми угрозами. Приложение — над тем, что у меня пока не получалось.

Я открыла ответ стартапу и написала: «Беру. Сроки обсудим».

Если в жизни задача не решается, её можно попробовать решить в коде. У кода хотя бы есть отладчик.

Ночью пришло письмо без логотипа и подписи. Почти весь текст был закрыт чёрными полосами. Прочесть можно было только последнюю строку: «И помните, что мы всё видим».

Кнопки «отказаться» я там не нашла. Нашла только «принять» и таймер.

Два года назад камеры в школе взламывала я. Теперь кто-то, судя по всему, смотрел на меня.

Я заклеила глазок ноутбука стикером и пошла стучать в ванную. Оби сидел там второй час. Вчера тоже. Позавчера я засекала: два часа десять минут. Из-за двери не доносилось ни плеска, ни музыки. Моя фантазия успела перебрать всё, от тайной лаборатории до второй семьи в канализации.

Оби открыл дверь. На лице — зелёная глиняная маска, один кружок огурца он придерживал у глаза. Второй лежал на бортике ванны. В воде плавала лаванда из нашего сада.

— У меня кожа сохнет от каменной пыли, — сказал он, отведя огурец от глаза.

Возразить мне было нечего.

Через полчаса он сидел напротив за кухонным столом уже без маски и смотрел на меня с тем же терпением, с каким, наверное, ждёт всходов.

— Ты злишься, что я тут живу, — сказал он.

— Я злюсь не на это.

Он кивнул, будто такой ответ его устраивал больше.

— Лорена просила не мешать тебе. Говорила, у тебя сейчас трудный период и ты любишь, когда всё под контролем.

— Она так сказала?

— Ещё сказала, что, если я сломаю хоть один прибор, чинить будешь ты, и лучше тебе об этом не знать.

Я засмеялась против воли. Оби улыбнулся в ответ, осторожно, будто проверял почву.

— Я бы съехал, если мешаю. Серьёзно. — Он помолчал.

Он не играл. Лор за годы научила меня отличать игру от правды. Оби говорил как есть и ждал ответа.

— Не мешаешь, — сказала я и удивилась, что говорю честно.

На экране ноутбука мигал таймер. «Мы всё видим».

— Кофе? — спросил он.

— Давай, — сказала я. Стикер на камере оставила. А вот от Оби прятаться, похоже, больше не требовалось.

Оби старался.

Ходил по дому на цыпочках, сразу мыл за собой кружку, спрашивал разрешения, прежде чем включить блендер. Толку от стараний было мало. Шаги у него всё равно гремели по деревянной лестнице, даже на цыпочках. Одеколон с нотами кедра оседал на диванных подушках, на шторах, на моей толстовке, висевшей рядом с его курткой. Мой паяльник переехал с верстака на полку с рассадой. Вампирский нюх и слух работали без выходных, и каждая мелочь доходила до меня в полном объёме.

Злиться на него было не за что, и от этого я злилась ещё сильнее.

А потом к нам залез вор.

Я услышала его: чужой пульс, частый и сбитый, со стороны заднего двора, щелчок замка на стеклянной двери. Полосатая кофта, шапка, крадущаяся походка из мультфильма. Он уже успел прихватить тостер и скользнуть под лестницу, когда из ванной вылетел Оби.

Мокрый, в полотенце, с остатками зелёной маски на щеке. Увидел вора, вор увидел его, и оба одновременно заорали. Вор остался на месте. Оби рванул к входной двери и выбежал на улицу, продолжая голосить так, что пчёлы в домиках, наверное, подняли тревогу.

Соседи вызвали полицию. Патрульный приехал быстро, сцепился с вором прямо у почтового ящика и проиграл. Я наблюдала через окно, как взломщик поднимается с газона, отряхивает колени и спокойно уходит за угол с нашим тостером под мышкой.

Тостер! Из всего дома.

Оби вернулся минут через двадцать, в чужом халате, одолженном у соседки, и долго извинялся. Я слушала и уже открыла рот для первой колкости, когда до меня дошло одно неудобное обстоятельство.

Всё это время я простояла у обеденного стола. Вампир. С реакцией, слухом, силой. Ни шагу не сделала.

Колкость я проглотила.

Оби спустился к завтраку и молча сел напротив. Кофе не налил, рассаду не полил, даже одеколоном почти не пахло. Минут десять я делала вид, что читаю код стартапа, и на одиннадцатой сдалась.

— Кто умер?

— Лорена хочет к семейному терапевту, — сказал он. — Нашла какие-то консультации Купидона. Тысяча симолеонов за сеанс.

— И?

— Значит, она со мной несчастна.

Внутри я расхохоталась так, что пришлось сжать зубы. Лорена записывалась на всё подряд с восьми лет: хор, скрипка, фехтование, гончарный круг, пчёлы, стендап в ночном клубе. Семейная терапия для неё вполне могла оказаться следующим пунктом в списке новых впечатлений. Скорее всего, она уже выбрала наряд для первого сеанса.

Оби пока этого не знал. Я могла ошибаться, поэтому разубеждать его не стала.

— У неё скоро день рождения, — сказала я вместо ответа. — Давай испечём торт.

Идея зрела во мне с той ночи в общежитии. Бургер со свечками до сих пор числился за мной долгом, и возвращать его в одиночку не хотелось. Лучше вдвоём, решила я.

Ошиблась.

Через полчаса кухня выглядела так, будто в ней взорвался курятник. Оби мешал тесто деревянной ложкой с размахом, достойным весла. Каждый оборот отправлял жёлтые брызги на стену, на мою майку, на Лоренин букет в вазе. Яйца он отправлял в миску вместе со скорлупой. Муку отмерял на глаз, а глаз у него, судя по результату, был стеклянный.

— Может, медленнее? — предложила я, снимая каплю теста с брови.

— Медленнее не взобьётся, — уверенно сказал он и тут же опрокинул сахар в раковину.

Парень, выращивающий томаты из семечка и знающий латинские названия всех опылителей в саду, не мог справиться с венчиком. Я смотрела на него и понимала, что злиться больше не получается.

Забрала у него ложку.

— Ты отвечаешь за крем, — сказала я. — Крем сложно испортить.

Оби кивнул с огромным облегчением.

Крем он испортил тоже. Но про терапевта больше не вспоминал до самого вечера.

Пока торт отдыхал в холодильнике, а Оби понёсся за шариками, я решила затестить первую рабочую версию своего приложения.

Алгоритм писала я, поэтому знала, по каким параметрам он ищет, и всё равно открывала профиль с подозрением. Скепсис за последний месяц въелся в меня намертво: после горящего карри и незнакомца в белом свитере я не верила ни фотографиям, ни описаниям, ни собственной интуиции.

Мужчину звали Маркус. Красный пиджак, круглые очки с зелёными стёклами. Хвастался первые десять минут: машиной, квартирой с видом на залив, редкими пластинками. Я слушала вполуха и уже прикидывала, как вежливо уйти.

Потом он взял мою руку в свою и замолчал.

Пальцы у него были горячие. Вампир чувствует чужое тепло острее, а слух ловит каждый удар сердца. Его пульс сбился ровно в ту секунду, когда я не отдёрнула ладонь. Он наклонился к моему виску и сказал что-то тихое. Слов я не разобрала, зато разобрала запах: перец, табак, свежая ткань. Желание поднялось от живота — медленное и очень определённое.

Кто первым потянул другого к двери подсобки, я не помню. Помню холодную металлическую ручку и его ладони у меня на затылке, в волосах. Внутри пахло моющим средством и картоном, над дверью мигала табличка. Музыка из зала глохла до одного басового удара, и тот бился у меня в рёбрах в одном ритме с его сердцем.

Поцелуй был медленный. Он не торопился, словно у нас впереди вся ночь, хотя за дверью ходили официанты. Я прижималась спиной к полке, чувствовала, как дрожат коленки, как кожа отзывается на каждое касание. Голова в какой-то момент вообще перестала вмешиваться. Впервые за долгое время мне не требовалось ничего анализировать, контролировать, просчитывать. Тело само всё знало.

Дальше дневнику знать не обязательно.

Вышли мы порознь, с разницей в пару минут, как договорились. Я поправила лямки, провела рукой по растрёпанным косам и вернулась к стойке. Ноги ещё гудели, губы горели, внутри разливалась тёплая тяжесть, от которой хотелось сесть и ни о чём не думать.

Маркус подмигнул мне через зал и ушёл к своим друзьям. Номер не спросил. Я и не ждала.

По дороге домой я открыла приложение и поставила ему пять звёзд. Себе, как разработчику, тоже. Мозг ворчал, что одна удачная выборка ничего не доказывает.

Пусть ворчит. Главное, что сейчас мне хорошо.

Экзамены я сдала на таком подъёме, будто кто-то подключил мне к мозгу второй блок питания.

Четыре строчки в табеле, четыре пятёрки. Открыла я его без обычной дрожи в пальцах, пробежала глазами и закрыла. Удивляться было нечему. Голова после того вечера работала чисто и быстро, формулы складывались сами, задачи решались с первого прохода.

Как физик, я обязана назвать переменные. Их было две: впервые за месяц полноценный сон и вечер в подсобке клуба. Скептик во мне настаивал на контрольной группе. Ради науки контрольную группу я была готова собрать в любой момент.

Лорена сидела за столом в мастерской, склонившись над оранжевой свечой. Подравнивала край ножом, дула на воск, снова подравнивала. Ещё неделю назад от этого запаха у меня сводило скулы. Воск пропитал шторы, подушки, полотенца, даже мой кофе отдавал парафином.

Сегодня я вдохнула поглубже и поймала себя на том, что пахнет приятно. Тёплый, медовый оттенок, немного апельсиновой цедры. Лорена, оказывается, добавляла эфирное масло.

— Ты чего улыбаешься? — спросила она, не поднимая головы.

— Сдала.

— Всё?

— Всё.

Она отложила нож и посмотрела на меня внимательнее. Сестёр трудно обмануть, особенно если у них вампирский нюх и многолетний опыт наблюдения за моими настроениями.

— Дело ведь не в экзаменах, — сказала она.

— Дело в экзаменах, — ответила я и ушла ставить чайник, пока она не начала задавать вопросы.

В холодильнике третий день ждал торт, собранный из остатков Обиного теста, и мне очень хотелось дожить до сюрприза, не проболтавшись.

Торт вышел кривой. Один бок осел, крем по краю лёг волнами, а сверху отчётливо проступал след Обиного пальца: он проверял, застыло ли. Свечей пять, все разной высоты, из Лорениных же запасов. Я выбрала самые ровные, какие нашла.

Мы спрятались с Оби за углом, как дети, и ждали, пока Лор спустится. Шарики он развесил по всей кухне, штук тридцать, и два уже лопнули.

Она вошла, увидела торт и остановилась.

Сестра подошла ближе, развела руками над столом, словно не решалась дотронуться, и я увидела, как у неё дрожит подбородок.

— Это вы? — спросила она, не оборачиваясь.

— Оби месил, — сказала я, выходя из-за угла. — Я руководила спасательной операцией.

— Треть теста живёт на кофемашине, — добавил Оби.

Лорена засмеялась и заплакала одновременно, у неё так бывает. Она задула свечи с первого раза, все пять, и дым потянулся к полке с рассадой.

Восемнадцать. Взрослая по всем документам. В Ондарионе папа наверняка устроит приём, и она пойдёт туда в красном, безупречно отыгрывая роль принцессы. Но это будет потом.

Сейчас она стояла на нашей кухне в Эвергрин-Харборе, с кремом на пальце, и смотрела на Оби так, что мне стало неловко находиться в комнате.

Я поймала его взгляд через её плечо. Он чуть заметно выдохнул. По крайней мере сегодня Оби уже не выглядел так, будто Лорена с ним несчастна.

— Квиты, — сказала я Лорене.

— За бургер?

— За бургер.

Она обняла меня, потом его, потом нас обоих сразу, и мы так и стояли втроём посреди кухни, облепленной шариками и засохшим тестом.

[

​

​

​

 

[Элериниара]

Через неделю после дня рождения Лорены я понесла к контейнеру коробки из-под шариков и на полпути услышала смех. Два пульса будто подстроились друг под друга. Звук шёл из мусорного бака.

Крышка была откинута. Над бортом торчали четыре голые ноги, одна дёрнулась и задела фонарь, по забору метнулись тени.

Коробки я оставила на асфальте и вернулась в дом. Утилизацию отходов они, похоже, взяли на себя.

Утром Лорена помешивала ложкой кофе, который сама не пила, и смотрела на телефон Оби. Тот лежал экраном вниз.

— Кто тебе пишет в семь утра?

— Куратор сада. Про полив.

— Куратор сада — это ты.

— Второй куратор. Мира. Ей шестьдесят два.

Лорена отложила ложку и вздохнула. Этот вздох я узнаю из тысячи: так она набирает воздух перед концертом.

Следующие двадцать минут на кухне шёл спектакль в трёх действиях. Первое — про Миру и полив, подозрительно частый для октября. Второе — про бариста из кофейни у кампуса: вчера он улыбался Оби на двадцать секунд дольше положенного, Лор засекала. Третье — про фонарный столб у дома, возле которого Оби остановился завязать шнурок: «И почему именно там, под окнами соседки?»

Оби слушал, кивал и бледнел. Поверх её плеча он послал мне немую просьбу о помощи.

Я отпила кофе.

Курс драматургии даром не прошёл. Только за всей этой подачей я слышала, как частит её пульс. По-настоящему. Её трясло. Такое даже ей не сыграть.

Я убрала чашки. Раньше Лорену задевали мамины похвалы в мой адрес, моё общение с Диего, мой досрочный аттестат. Теперь появился Оби. Его она по-настоящему боялась потерять.

Пар валил из-под двери. Пахло лавандой. Шум душа не заглушал ни смеха, ни шёпота, ни стонов. Недавняя драма в трёх действиях, судя по звукам, получила эпилог.

Я ушла на кухню и включила чайник.

Ссора и примирение у них уложились в один день. Утром Лор хлопала дверью, к вечеру они уже запирались вдвоём в душе. Нормальным людям на такой маршрут нужна неделя. Лорене хватает суток.

Пока закипала вода, я открыла ноутбук. Таймер из анонимного письма всё ещё отсчитывал время. Кнопка «принять» никуда не делась, кнопки «отказаться» так и не появилось. За неделю я разобрала служебные заголовки письма, проверила адрес отправителя, прогнала вложение через три песочницы. Ничего. Тот, кто это писал, знал своё дело лучше меня. От этого становилось тревожно и немного завидно.

Из ванной зашлёпали босые ноги. Дверь распахнулась, и Лорена в одном полотенце пролетела мимо меня в спальню, розовая и сияющая, с мокрыми волосами.

— Душ свободен! — крикнула она на бегу.

Через минуту следом вышел Оби. Неловко кивнул и попытался проскользнуть боком, будто я могла его не заметить.

— Горячая вода хоть осталась? — спросила я.

Он подумал и честно покачал головой.

Я закрыла ноутбук. Холодный душ сейчас подходил мне идеально.

Лорена подсела ко мне, когда я дописывала модуль шифрования и уже третий час не отрывалась от экрана.

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Таким тоном в её учебных сценах сообщают о смерти родственника. Я сохранила файл.

— Слушаю.

— Скай, ты могла бы внимательнее относиться к одежде?

Я посмотрела на свою майку. Чёрная, чистая, без дыр. Утром я в ней бегала, и с тех пор она ничем себя не скомпрометировала.

— В каком смысле?

— Мы теперь живём не одни. — Лор понизила голос и покосилась на лестницу. — В доме мужчина. Мне бы не хотелось, чтобы он засматривался на… части тела моей сестры.

Пару секунд в голове было пусто, как при зависшей программе.

Части тела. Моей сестры. В моём доме.

Этот дом мы снимали вдвоём. Я не помнила, чтобы соглашалась поселить здесь Оби. Теперь, выходит, мне ещё и гардероб подбирать под его взгляд?

Самое интересное — на Лорене было красное платье с вырезом почти до пояса.

Я открыла рот.

По лестнице застучали тяжёлые шаги.

Лорену будто переключили. Плечи расслабились, голос взлетел на октаву.

— Доброе утро, солнце! Ты выспался? Хочешь, я сделаю тебе смузи со шпинатом?

Оби что-то промычал и сел рядом с ней. Она положила руку ему на колено и стала рассказывать про новые всходы у теплицы, на меня больше не глядя.

Моя готовая речь осталась невостребованной. Я перечитала её в голове ещё раз. Хорошая была речь.

Спать Лорена, кажется, перестала совсем. Вампирам сон нужен меньше, но не настолько. За последние недели она сдала сессию, переклеила обои в коридоре, сшила два костюма для учебного спектакля и собрала на заднем дворе вертикальную грядку из ящиков.

Раньше ей хватало, чтобы получилось красиво. Теперь нужно было идеально. Ящик, сдвинутый на сантиметр, она снимала и ставила заново. Сценарий, в котором её не устраивала запятая, переписывала от руки.

На Лор был красный купальник с вырезом до самого пояса. В нём она полола грядки, читала на табурете учебник по сценическому костюму и встречала курьера. Дресс-код, судя по всему, распространялся только на меня.

Оби вынес ей стакан воды, она выпила его не отрываясь, поцеловала парня, не поднимаясь с колен, и вернулась к ячейке номер семнадцать.

Любовь окрыляет, говорят. Или ревность гонит вперёд, пока не успела догнать. Работа на износ хорошо глушит страх — это я знаю по себе.

Вот только у меня тогда выходит два починенных клапана. У неё — идеальная грядка, четыре пятёрки и ни одной спокойной минуты.

Новый заказ: многопользовательская игра. Деньги собрали донатами, сроки сорвали, половина разработчиков сбежала. Платить мне собирались из того, что осталось. Сколько осталось, не уточняли.

Космос, станция, игроки вместе чинят корабль, а он всё время разваливается. Ради такой задумки стоило рискнуть.

За два дня на пробковой доске собралась вся игра: схема серверов, карта уровней, графики нагрузки, астронавт в невесомости и снимок учёного у доски с формулами. Стикеры шли по цветам: красные — баги, зелёные — готово, жёлтые — спросить заказчика, на которого надежды было мало.

На третий день я поймала себя на том, что перевешиваю зелёный стикер на полсантиметра левее. Ровнее, чтобы не выбивался из колонки.

Рука так и осталась на доске.

Недавно я стояла у стеклянной двери и снисходительно смотрела, как Лорена снимает с грядки ящик, сдвинутый на сантиметр. Теперь делала то же самое со стикером.

Голова гудела. Код для студии я писала по четырнадцать часов в день, прерываясь на лабораторные. К вечеру строчки на экране начинали плыть, переменные путались с именами одногруппников, а в ушах стоял ровный звон, похожий на гул серверной. Вампирская выносливость спасала тело. Мозгу запаса не хватало.

Из дома донёсся смех.

Я сняла стикер и швырнула его на пол. Пусть лежит криво, раз ему так хочется.

Через пять минут я его подняла и повесила обратно. На прежнее место, ровно.

Через стеклянную дверь гостиная казалась сценой с выключенным звуком.

Его ладонь у неё на спине, её пальцы в его руке. Он вёл, она отвечала. Ни одного неловкого шага, ни одного взгляда под ноги. Будто они договорились об этом танце заранее.

В голове сама собой прокрутилась вся эта осень. Хлопки дверью, слёзы над телефоном, её смех наутро. Вечер, когда у Оби было ночное дежурство, а она собрала контейнер с рисом и курицей, завернула в полотенце, чтобы не остыл, и поехала через полгорода.

Я наблюдала за всем этим и будто не замечала главного.

Под ложечкой неприятно засосало.

Маркус в подсобке был хорош, но номер он не попросил. С Тео мы делили горящее карри, со вторым так и не встретились, третьего я не узнаю на улице. Никто из них не повёз бы мне ужин через весь город в одиннадцать вечера. И я бы никому не повезла.

Интересно, со мной такое вообще случится? Или у меня всю жизнь вместо этого будут доска, стикеры и код?

За стеклом музыка, видимо, кончилась. Оби отпустил Лорену, но не отошёл. Сунул руку в карман куртки и опустился на одно колено, прямо на ковёр между столом и стульями.

Лорена вскинула ладони к щекам, закрываясь, но я успела заметить, как она залилась краской до самых ушей.

Ответа я не услышала. Он и не понадобился: через секунду Оби подхватил её на руки и закружил по комнате, задевая стулья, а она смеялась, запрокинув голову, и волосы летели во все стороны.

Лорена успела позвонить маме, мама — папе, а папа, видимо, решил, что такие новости положено проверять лично, и отправил на разведку сына.

Диего в белом пиджаке поверх рубашки в цветочек сел в кресло посреди гостиной и закинул ногу на ногу. Рыцарь при исполнении. Лорена устроилась напротив и каждые полминуты поворачивала руку к свету, демонстрируя всем фамильное кольцо Даронгов.

Оби стоял между ними и очень хотел понравиться.

— Я слышал, вы победили на турнире, — начал он. — Это… это потрясающе. У вас такой удар! В смысле, я не видел, но мне рассказывали. Говорят, вы машете мечом, как… — он поднял кулак и изобразил нечто среднее между фехтованием и попыткой поймать муху, — вот так!

Пауза затянулась. Оби опустил руку и сунул её в карман, будто она провинилась.

Мне стало его жаль. Искренне.

Он предложил чаю. Ушёл на кухню.

Диего повернулся к Лор. Голос у него стал мягче.

— Ого, Лор. Кто бы мог подумать…

Я сидела за столом у окна, чистила апельсин и молчала. Он пах резко и празднично, кожура брызгала соком на пальцы. Встревать не хотелось.

Диего пять лет вздыхал по жене своего наставника и так и не решился сказать ей ни слова. Теперь он приехал проверять жениха младшей сестры.

В приложении появилось сообщение от некоего Редда из Уиллоу-Крик. Звал на выходные в Винденбург: старый город, мосты, клуб в каменном доме у канала.

Я согласилась, даже не дочитывая. Кто звал, значения не имело. Дома второй вечер подряд шло принятие нового самца в прайд. Ради двух дней тишины я бы поехала и с Хуго.

Винденбург встретил морозной брусчаткой и запахом реки. Клуб оказался уютным: сводчатые окна, тёмное дерево, стойка, отполированная тысячами локтей. Редд уже сидел у бара. Вживую он был симпатичнее, чем на фото, и тараторил так, будто выступал с докладом.

Флиртовать у меня, к собственному удивлению, получалось. Наклон головы, пауза, вопрос с подвохом. Редд смеялся, краснел, придвигал свой бокал к моему всё ближе.

А потом от стены отделилась блондинка с бокалом красного и направилась прямо к нам.

Бабушка Аланна. Вампиры не стареют, и бабушка пользуется этим беззастенчиво. Выглядела она лет на тридцать, не больше.

— Скай, солнышко! — пропела она на весь бар. — Какое совпадение. Трой, смотри, кто пришёл!

У дальнего конца стойки обернулся дядя Трой. Оторвался от кружки и помахал.

Редд посмотрел на бабушку, на дядю, на меня. Бабушка протянула ему руку и представилась своим здешним именем. Под настоящим она не жила уже много лет, и Редду знать его было ни к чему.

— Бабушка? — переспросил он.

— Двоюродная, — сказала бабушка, не моргнув.

Через десять минут Редду «позвонили». Он ушёл, оставив недопитый коктейль и половину лайма на салфетке.

Бабушка села на его табурет и придвинула коктейль к себе.

— Слабак, — сказала она, разглядывая лайм. — Ты бы с ним заскучала через полчаса.

— Ты успела его изучить?

— Я психолог, солнышко. Мне хватило того, как он держит бокал.

Злиться не хотелось. Бабушка заказала нам обеим по коктейлю и спросила, как там Лорена и правда ли, что этот мальчик Даронгов разбивает яйца прямо со скорлупой.

Бабушка ушла около полуночи, поцеловав меня в макушку и забрав с собой дядю Троя. Я осталась допивать коктейль.

Официант подошёл забрать бокалы и задержался. Тёмные кудри, фартук с винным пятном на кармане и неуверенная улыбка.

— Смена заканчивается через двадцать минут, — сказал он, глядя на стойку.

— Я никуда не тороплюсь.

Через двадцать минут мы оказались в гардеробной для персонала. Шкаф-купе, пальто на вешалках, запах мокрой шерсти, кофе и его мыла с лимоном. Дверца задела локоть, вешалка звякнула о вешалку, кто-то из нас засмеялся. Руки у него были горячие, и он всё время шептал моё имя.

Хорошо было. Голова работала, тело работало, и они не мешали друг другу.

Плохо стало потом.

Я поправила лямки топа и слушала, как он мысленно уже купил нам билеты, познакомил меня с мамой и выбрал стену для нашей фотографии.

— Кэл, — сказала я. — Ты замечательный. Но пуговицы у тебя застёгнуты криво.

Расстались мы в коридоре, вежливо, почти по-дружески. Он даже придержал мне дверь.

До гостиницы я шла пешком вдоль канала. Вода пахла холодом и железом мостов. Я пыталась разобраться, почему мне хочется того, что есть у Лорены, и почему я сбегаю, стоит кому-то захотеть продолжения. Ответа не нашлось. Только мысль, что у этой задачи слишком много неизвестных и решать её в одиночку на мосту в час ночи бессмысленно.

К утру Винденбург засыпало снегом. На крышах фахверковых домов выросли белые шапки, на перилах моста лежали ровные валики, а канал у берегов затянуло льдом.

Холода я почти не чувствую, зато звуки и запахи зимой острее. Снег хрустел под ботинками на две ноты: сверху — рассыпчатый, под ним — наст. Из пекарни на углу тянуло корицей и жжёным сахаром. Где-то за мостом звонил колокол, и звон долго висел над водой.

Я прошла весь канал от моста до моста и обратно. Считала льдины, прикидывала скорость течения по тому, как быстро они проплывают мимо фонарей. Голова сама раскладывает мир на формулы, даже когда я её об этом не прошу.

Каток находился у самой воды, за стеклянным ограждением. В такую рань он был пуст: только смотритель сметал снег со льда широкой щёткой.

Коньков я в жизни не держала. Даже в руках.

Взяла напрокат, зашнуровала криво, перешнуровала. На лёд вышла, держась за бортик обеими руками. Теория трения выглядела убедительно на бумаге и оказалась совершенно бесполезной под ногами. Коэффициент трения у льда маленький. Насколько маленький, я узнала коленями.

Упала. Встала. Упала снова, на этот раз спиной, и полежала немного, глядя, как снег падает прямо в лицо. Смотритель проехал мимо со щёткой и даже не обернулся.

Час на катке пролетел за минуту.

После катка ноги гудели, а возвращаться в гостиницу не хотелось. Я свернула с набережной наугад и через пару кварталов упёрлась в толпу.

Человек двадцать, в шарфах и варежках, топтались у ратуши и скандировали что-то про старые деревья у канала: город собирался их вырубить ради новой набережной. На одном плакате были нарисованы три ели, на другом, розовом, кривыми буквами написано «Руки прочь!».

Я понаблюдала за ними минут десять. От снега и холодного ветра пальцы плохо гнулись даже у вампира. Ближайшей дверью с тёплым светом в окне оказалось кафе: тёмное дерево на стенах, меловая доска с меню, витрина с пирожными и кофемашина, похожая на маленький паровоз.

Разговаривать я ни с кем не собиралась. Хотелось сесть у окна, отогреть руки о чашку и записать про лёд и каток, пока не забылось.

— Не берите здешний латте, — сказал голос за спиной. — Он у них для туристов. Возьмите горячий шоколад. За мой счёт, если позволите.

Мужчина у стойки был старше меня лет на десять, может, больше. Тёмное пальто, шарф, небрежно брошенный на плечо, седина на висках. Последние слова он уже обращал к бариста. Тот доставал вторую чашку, не дожидаясь моего ответа.

Отказываться не стала. Отчасти из-за шоколада, отчасти из любопытства: как он понял, что я собиралась заказать латте?

Шоколад оказался густым, тёмным, с щепоткой соли и чем-то пряным на дне. Перец, наверное. Мы сели у окна, за которым медленно падал снег. Говорил он легко и много. Слушал, наклонив голову, и после моих ответов на секунду замолкал, словно раскладывал услышанное по полкам.

Я уже встала, чтобы идти гулять дальше.

— Вы забыли перчатку, — сказал он.

Перчаток у меня с собой не было. В руке у него тоже ничего не было — только на губах многообещающая улыбка, которая мне очень понравилась.

Потом был сквер у набережной, пустой после полудня. Статуя на постаменте в снежной шапке и куст в огромной каменной кадке. Под снегом на ветках висели красные цветы-сердечки, яркие, почти неприличные на этом белом. Он отвёл ветку рукой, снег осыпался мне за шиворот, и я взвизгнула так, что с перил моста сорвались голуби.

Снег был свежий, рассыпчатый, пах морозом и хвоей. Ветки царапали куртку, на ресницы падали снежинки и почти не таяли: кожа у меня холоднее человеческой. Его ладони обжигали на контрасте. Смеялась я больше, чем целовалась. Где-то рядом проехал велосипед, звякнул звонок, и мы замерли, уткнувшись друг другу в плечо и давясь от смеха, пока велосипедист не скрылся за поворотом.

Потом я лежала спиной на снегу, смотрела, как с ветки надо мной падают красные лепестки, и чувствовала себя заряженной, как аккумулятор после недели на солнечной батарее. Голова звенела. Тело гудело.

Он отряхнул пальто, подал мне руку и помог встать. Вытащил из моих волос веточку и протянул её мне, словно цветок.

— На память.

— Как тебя зовут хотя бы? — спросила я.

Он улыбнулся, поправил шарф и ушёл по мосту, не оборачиваясь.

Веточку я положила в карман. Всё равно потом про неё забуду. Пусть полежит.

Поезд в Эвергрин уходил в девять. До него оставалось три часа, и тратить их на гостиничный номер не хотелось. После встречи в сквере во мне гудела энергия, а план сложился сам собой: последний вечер, последний флирт, красивая точка в конце выходных.

Фестиваль романтики проходил на площади у старого рынка. Фонарики из розовой бумаги висели гирляндами между деревьями, мостовую засыпали лепестками, настоящими и картонными вперемешку, и они липли к подошвам. Пахло жжёным сахаром, глинтвейном и гиацинтами из кадок.

У мольбертов для гостей стоял рыжий парень в бархатном жилете. Рисовал он плохо: размазывал краску пальцами, отходил на шаг, хмыкал и добавлял ещё. Я встала за соседний мольберт. Нарисовала канал со льдинами. Он оценил. Я спросила, что изображает его клякса. Он засмеялся и сказал, что сам ещё не решил.

Всё шло по схеме, отработанной за эти выходные. Наклон головы, пауза, вопрос с подвохом. Я коснулась его рукава.

Он мягко убрал руку.

— Слушай, ты классная, правда. Но мне такие истории не интересны. Давай лучше дружить? Серьёзно, было бы здорово.

Сказал легко, без капли неловкости, и вернулся к своей кляксе.

Я постояла ещё секунду. Потом кивнула, похвалила его картину, уже искренне, и отошла к палатке с глинтвейном.

В девять я уже сидела в поезде на Эвергрин. Достала из кармана веточку с красными лепестками, помятую, пахнущую хвоей, и повертела в пальцах. За окном уплывали розовые фонари.

Ещё в прихожей стало ясно, что тишины не будет.

— В космос! — доносилось со второго этажа. — Ты устроился туда, откуда до меня сто тысяч километров!

— Это наземная станция, Лор. Я обслуживаю двигатели. На земле.

— Сегодня на земле. А завтра?

Новость я восстановила по обрывкам, пока разувалась. Оби взяли техником в ракетную программу «Не от мира сего». Смены с полудня до девяти, пять дней в неделю.

Он подал заявку месяц назад, никому не сказал, хотел сделать сюрприз. Сюрприз удался. Лорена решила, что жених готовит побег. Буквально на орбиту.

Наверху Лор попыталась помириться: голос сменился на воркующий, раздался смешок, потом шорох. Оби, судя по всему, отстранился. Тихо сказал что-то про «не сейчас, мне завтра на работу». Дверь хлопнула. Через минуту на лестнице появилась сестра, бледнее обычного, с красными глазами. Прошла мимо меня на кухню и долго стояла у раковины, не включая воду.

Утешать её я не пошла. Сил не было, да и слов тоже.

Я всерьёз прикинула, сколько стоит билет на утренний поезд.

Небо над каменоломней в кои-то веки очистилось, и звёзды висели низко, крупные, зернистые. Через окуляр Сатурн выглядел крошечным и нарисованным, как наклейка, но кольца у него были настоящие, с тёмной щелью посередине. Я смотрела на них и ни о чём не думала.

Ноутбук на столике рядом звякнул.

«Получено новое письмо». Отправитель: [УДАЛЕНО]. Тема: [УДАЛЕНО].

Я узнала чёрные плашки и вспомнила про таймер. Срок истёк. Я даже не заметила когда.

Открыла письмо. Плашек в нём стало меньше.

«Ваши результаты за время обучения высоко оценены руководством [УДАЛЕНО] научного университета. Предлагаем вам место в исследовательской команде лаборатории [УДАЛЕНО]. Подробности при личной встрече».

Ниже стояли адрес на окраине кампуса и время. Послезавтра, восемь утра. Больше ничего. Ни подписи, ни телефона, ни намёка, чем именно занимается эта команда.

Я вернулась к телескопу. Сатурн за это время сполз к краю поля зрения; пришлось подкрутить настройку. Руки слегка дрожали.

Было и страшно. Люди, которые, возможно, следили за мной через камеру ноутбука, приглашали работать на них. Нормальный человек на моём месте спросил бы, во что ввязывается.

Машина с тёмными окнами стояла у обочины ровно в восемь. Водитель не вышел, не поздоровался, только щёлкнул замком задней двери.

Здравый смысл орал во весь голос. В любом фильме дальше героиню находят через неделю в канаве. Любопытство молча подталкивало в спину. И третий голос, самый тихий, напоминал: я вампир. Сильнее любого водителя, быстрее любой охраны, сломать меня трудно. А если не сяду, буду до конца жизни гадать, что там было.

Водитель за всю дорогу не сказал ни слова. Ели и сосны за окном сменились колючками, потом красным песчаником. Дорога нырнула в ущелье, и за поворотом открылся комплекс: стеклянный корпус, белые цистерны, трубы, антенна-тарелка, повёрнутая к небу. Всё это — за двойным забором с колючей проволокой. Пахло нагретым металлом, пылью и озоном, как после грозы.

Машина въехала за ворота и остановилась у стеклянной двери. Водитель снова щёлкнул замком. Ни слова.

Я толкнула дверь, и по всему комплексу взвыла сирена. Механический голос, ровный и бесстрастный, объявил под потолком:

— Внимание. На станции гости.

Я подошла к стойке, за которой сидела девушка в белом халате с бейджем на кармане.

— Скай Хоуторн, — сказала я.

— Добрый день. Мы вас уже ждём.

— Я заметила, — улыбнулась я. — Не ожидала такого громкого приёма.

Она посмотрела на меня с вежливым недоумением. Я подняла руку и несколько раз покрутила пальцем над головой, показывая на динамик под потолком.

До неё дошло секунды через три.

— А. Э-э-э, да. Конечно. Это и про вас тоже. — Она уткнулась в монитор. — Проходите направо, там вас встретит наш сотрудник. Он проведёт инструктаж.

«И про вас тоже». Значит, кроме меня, тут были ещё какие-то гости. Я пошла направо, слушая, как сирена провожает меня до самого коридора, и пыталась прикинуть, кого ещё здесь называют гостями.

Экскурсию проводил сотрудник в белом халате, сухой и немногословный. Имени он не назвал, только должность, и та состояла из трёх аббревиатур.

Центрифуги, вытяжные шкафы, спектрометры, приборы, о которых я читала только в статьях, и такие, о которых не читала нигде. В одном зале стояла установка для работы в невесомости, в другом — камера, где было холоднее, чем лунной ночью. Лаборатории гудели ровно и низко, как огромный холодильник.

Я ходила за проводником и не могла закрыть рот. Идеи сыпались одна за другой; я едва успевала их записывать в блокнот.

У ускорителя частиц мне пришло в голову, как смоделировать передачу импульса при сборке механизмов в невесомости. У стола с пробирками, где кто-то оставил недоеденный сэндвич, я подумала о сыворотке синтетической еды. Рентгеновская установка навела на мысль о сканере, видящем человека насквозь. А вспомнив шоколад с перцем в винденбургском кафе, я записала в блокнот «перечная сыворотка» с тремя вопросительными знаками и решила подумать над ней позже.

Кабинет директора находился на верхнем этаже. Окно во всю стену, за ним — скалы. Директор, женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами, положила передо мной контракт и придвинула ручку.

Я была готова подписать что угодно. Увиденного хватило бы, чтобы согласиться на пожизненную вахту на дне каньона.

Работа вахтами — от недели до нескольких месяцев. Поездки к родным в выходные — по графику. Никаких отчётов о каждом шаге, никто не стоит над душой. Полная свобода исследований. Бюджет без потолка. Взамен требовалось одно: результат.

— И подписка о неразглашении, — добавила директор, перевернув страницу. — Ни слова о работе центра.

Отдельный документ, потолще контракта. Я пролистала его. Нельзя рассказывать, где комплекс, чем он занимается, кто здесь работает. Никому. Включая семью.

Подписала оба документа, не перечитывая. Кактус на подоконнике смотрел на меня с осуждением.

Первая неделя вахты пролетела так, будто кто-то включил ускоренную перемотку.

Подъём в шесть, кофе из автомата в коридоре, работа до полуночи. Иногда позже. Здесь никто не стоял над душой и не спрашивал, почему я ещё не дома. Домом теперь служила комната на втором этаже жилого корпуса: кровать, стол, окно с видом на скалы. Больше и не требовалось.

Конструктор изобретений оказался лучшей игрушкой в моей жизни. Голографическая камера, внутри которой можно собрать прототип из света, покрутить, разобрать, переставить детали пальцами прямо в воздухе. Синие контуры висели передо мной, слегка дрожа, и меняли форму быстрее, чем я успевала додумать мысль. Пальцы покалывало, когда я проводила ими сквозь голограмму, будто трогаешь что-то наэлектризованное.

Журнал разработок пополнялся почти сам собой.

Плазменная гравилампа, свет которой не рассеивается, а держится облаком в воздухе. Сыворотка «Розовый аромат»: одна капля на запястье, и любой, кто окажется рядом, найдёт тебя неотразимой. Её я придумала после разговора с собой перед зеркалом в туалете. Спутниковая тарелка нового типа, ловящая сигнал с противоположной точки орбиты.

Одиннадцатой шла идея, от которой у меня самой похолодели ладони. Генератор поточного изменения червоточин. Устройство, открывающее короткий проход между двумя точками пространства. Дверь отсюда туда, без дороги.

Сотрудник с тремя аббревиатурами прочитал эту страницу и впервые за неделю посмотрел на меня. Долго, внимательно, без всякого выражения. Потом сфотографировал запись и ушёл, не сказав ни слова.

Телефон лежал в шкафчике. По правилам комплекса его нельзя проносить в лаборатории. За первую неделю я проверила сообщения всего раз. Три от Лорены: «Ты где?», «Скай, ты живая?» И третье, через сутки после второго: «Ладно».

Я ответила, что всё хорошо, что я на исследовательской практике от университета и связь плохая.

Сыворотку правды я, к счастью, ещё не изобрела.

Обед в комплексе начинался ровно в час.

Стеклянный стол, ваза с фруктами, холодильник с напитками.

Нас собиралось четверо, иногда пятеро.

Хантер, бородатый, со светлыми волосами до плеч, ходил по столовой кругами с кружкой в руке и никогда не садился. Занимался почвой из ущелья и рассказывал о ней с такой нежностью, с какой Оби говорил о Лорениных грядках. Маргарет, седая, в очках на цепочке, проработала здесь дольше всех и знала, где в комплексе лучший кофе и какая дверь заедает после девяти вечера. Её специальность звучала как «биохимия поведенческих реакций». По тому, как она меня разглядывала, я подозревала, что она догадывается о моей природе. Самым младшим из коллег был Тоби — бледный блондин, на вид чуть старше меня, гений криптографии и ужасный собеседник: отвечал только на те вопросы, которые казались ему достаточно сложными.

За обедом говорили о работе. Всегда. Каждый выкладывал на стол свой затык, остальные по очереди его разбирали.

— У меня червоточина схлопывается на третьей секунде, — пожаловалась я однажды, размахивая вилкой. — Расчёты сходятся, а она схлопывается.

Через двадцать минут все салфетки были исписаны расчётами стабилизации червоточины, суп остыл, а Тоби дорисовал на последней схему, которую я сунула в карман.

Мне впервые за долгое время не нужно было ничего объяснять. Ни почему меня интересует физика, ни почему я сбегаю со свиданий. Здесь всем было одинаково наплевать на мою личную жизнь и одинаково интересно, почему генератор не работает.

Маргарет поймала мой взгляд и улыбнулась.

— Добро пожаловать, — сказала она. — Обычно новенькие сбегают ещё до первого выходного.

— А сирена при входе часто срабатывает? — спросила я.

За столом стало тихо. Хантер отхлебнул кофе. Тоби посмотрел в окно.

— Бывает, — сказала Маргарет и поправила очки на носу.

Первый выходной полагался после десяти дней работы. За это время я успела соскучиться по своим домашним психам.

Машина с тёмными стёклами высадила меня у поворота, не доезжая до дома. Так требовал контракт. Последние двести метров я прошла пешком с рюкзаком на плече, вдыхала знакомую каменную пыль из карьера и улыбалась, как дура.

Я открыла дверь.

В прихожей стоял незнакомый парень с жёлтым чемоданом. Светлый ёжик волос, зелёный свитер, растерянная улыбка. Он как раз пытался пристроить куртку на крючок, где обычно висела моя.

За столом в гостиной сидела Лорена с тетрадью и что-то писала, умиротворённая, как статуя в храме Тинку.

— Лор, — сказала я с порога, — вы с Оби расстались?

— Сплюнь! Знакомься, это Роб, друг Оби. Приехал на выходные.

Роб кивнул и протянул руку. Я пожала её машинально.

— А ничего, что я тоже приехала на выходные? — Голос у меня вышел выше, чем я рассчитывала. — Я тебе заранее писала.

Лорена нахмурилась, честно пытаясь вспомнить.

— Ну прости. Мы с Оби увлеклись парной йогой. Когда я начинаю медитировать, всё из головы вылетает. Ты, наверное, как раз тогда и писала.

Ни капли раскаяния. От неё так и веяло спокойствием и благодатью.

Я стояла в прихожей с рюкзаком и пыталась разобраться, на что злюсь сильнее.

На то, что меня забыли. Или на то, что сама я десять дней врала ей про исследовательскую практику и плохую связь, а теперь требую, чтобы она помнила каждое моё сообщение.

Роб тем временем покатил чемодан к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Он где спит? — спросила я.

Лорена перелистнула страницу тетради.

— Ой.

Ночевать должны были четверо. Диван в гостиной Лорена ещё утром застелила для Роба — с двумя подушками и пледом. Моя кровать наверху была завалена её тканями для учебного спектакля.

К полуночи всё устроилось.

Роб поднялся помочь мне перетащить ткани в кладовку. Потом задержался в дверях спросить, где выключатель. Выключатель нашёлся, и в комнате стало темно.

Он пах дорогой, поездом и мятной жвачкой. Руки у него были осторожные, будто он всё время спрашивал разрешения. Плед свалился на пол. В зеркале на шкафу отражалось что-то совсем неприличное, и я пару раз поймала себя на том, что смотрю туда, а не на Роба.

После десяти дней лабораторного света, голограмм и разговоров о науке кто-то живой и тёплый рядом оказался именно тем, чего мне не хватало. Я снова почувствовала собственное тело.

Уснул Роб быстро, лицом в мою подушку, раскинув руку поперёк кровати. Я лежала на краю и слушала, как за стеной Лорена с Оби о чём-то шепчутся и смеются.

Надеюсь, он хотя бы не женат. Иначе Оби оторвёт мне голову, а Лорена ему поможет. Причём с удовольствием.

Обратно в комплекс я ехала с облегчением. Суток дома хватило с избытком.

В раздевалке я открыла свой шкафчик и замерла.

Рабочей формы не было. Ни халата, ни юбки в клетку, ни жилета с бейджем. На вешалке одиноко висел синий купальник — блестящий, с глубоким вырезом и высокими вырезами на бёдрах, прямиком со съёмок «Спасателей Сималибу». Рядом стояли бирюзовые кроссовки.

Записки не было.

Старики-разбойники, то есть мои дорогие коллеги, решили пошутить.

Вариантов было два: обидеться и ходить по комплексу в джинсах, в которых приехала, или принять правила игры. Я надела купальник, зашнуровала кроссовки и вышла в коридор.

Хантер как раз шёл мимо с кружкой. Кружка остановилась на полпути ко рту. Тоби из-за угла выглянул и тут же спрятался обратно. Маргарет, проходя мимо, только подняла бровь и сказала: «Отличный выбор. Форму обещали привезти к пятнице».

Работу никто не отменял. Я отзанималась на тренажёре в испытательном боксе, потом поколдовала над генератором червоточин: теперь проход оставался открытым семь секунд. А после обеда вышла с Хантером и Маргарет отбирать образцы у скал. Красный песок, пустынный ветер, двое учёных в длинных голубых халатах и я между ними — в блестящем купальнике и кроссовках, с пробиркой для образцов.

— Ну как, — спросил Хантер, глядя куда-то поверх моей головы, — не холодно?

— Мне в самый раз, — сказала я. — А тебе?

Он покраснел до самой бороды. Маргарет засмеялась.

Пусть смотрят. Тело у меня молодое, подтянутое. После катка на коленках ещё оставались синяки, но стыдиться мне нечего. А шутку я им всё равно верну. У меня в журнале записан рецепт перечной сыворотки, и кофе по утрам здесь варит Хантер.

Купальник за три дня стал привычнее халата. Карманов в нём, правда, нет, так что пробирки я теперь носила в декольте по две штуки, а маркер за ухом.

Центрифуга в химической лаборатории гудела с утра до вечера. Я загружала образцы, ставила таймер, ждала, пока барабан с голубой подсветкой наберёт обороты, и записывала результаты. Работа однообразная: руки справлялись сами, а голова оставалась свободна. Идеи приходили одна за другой.

Сыворотка «Панацея», лекарство почти от всего. Маргарет, прочитав запись, долго молчала и сказала только, что над ней в комплексе бились лет пятнадцать до меня.

Сыворотка для похудения. Её я записала скорее для отчёта: идея лежала на поверхности, руководство такие любит, а мне она была неинтересна совсем.

Сыворотка «Призрачная слизь». Вязкая, полупрозрачная, светится в темноте. Делает живое ненадолго похожим на призрака. Я вспомнила Рэя, мальчика-призрака у меня под кроватью, когда мне было восемь, и того молчаливого жильца из квартиры в Томаранге, проходившего сквозь мой стул. Им бы эта штука показалась смешной.

И устройство для клонирования.

Над ним я просидела дольше всего. Записала, перечитала, закрыла журнал, снова открыла. Создать копию живого существа. На бумаге всё сходилось — как сходились когда-то расчёты червоточины. Ничего сверхъестественного, только биохимия и очень много энергии.

Центрифуга пискнула, барабан замедлился. Я достала пробирки и поймала своё отражение в стекле шкафа.

Одна моя копия здесь, другая — в Эвергрине, за общим столом.

Мысль была дурацкая. Я её зачеркнула в журнале и подписала сверху: «Только для растений и предметов».

​

​

​