Я просыпаюсь от того, что луч солнца пытается прожечь в одной щеке дыру, а другая примёрзла к льдине. Всё тело занемело и ощущается как инородный объект: я лежу на холодном кафеле, в позе эмбриона, и не чувствую пальцы ног. Поднимаю голову, шею пронзает резкая боль. Где я? Что произошло? Пару секунд я вообще не понимаю, где нахожусь и почему так неудобно.
Почему я в ванной, а не в постели? И где Энцо?
Энцо. О нет.
Воспоминания возвращаются, и вместе с ними из тьмы выползают монстры. Я кое-как сажусь, подтягиваю колени к груди и прячу лицо в холодных, как пригоршни снега, ладонях. Мне холодно, страшно, одиноко. Кровоток постепенно восстанавливается, онемевшие пальцы ног колет иголками.
Что я натворила.
В звенящей тишине мысли бьются о череп невыносимо громко. Бум-бум-бум. Я стискиваю виски, сжимаю зубы так, что они тоже начинают болеть, впиваюсь ногтями в ладони. Я заслужила всю эту боль. Я её почти хотела.
– Где он теперь? – бормочу себе под нос и, уцепившись за край раковины, поднимаюсь на ноги.
В зеркале – что-то страшное, и я решаю в него не смотреть. Вместо этого прикладываю ухо к двери в бессмысленной надежде услышать шаги, звуки рояля или пару строчек из любимой песни, которые напевает мягкий, приглушённый голос. Нет, ничего. Тишина.
Поворачиваю замок, такую круглую штуку с крутилкой. Я никогда до этого ей не пользовалась – ведь можно просто постучать. Можно ходить друг к другу в гости во время водных процедур, обниматься в душе и болтать с зубной щёткой в зубах, просить намылить спинку и кинуть полотенце, лежать в ванне с бокалами детского шампанского и обсуждать всё на свете… кажется, больше нет. Сейчас я открою дверь, а за ней… пустота?
Нажимаю на ручку, тяну дверь на себя и вместе с ней на меня вываливается ещё что-то.
Кто-то.
– Ай! – вырывается у меня, и я рефлекторно отскакиваю назад.
– М-мф… – доносится снизу.
Нет, не может быть.
Я медленно опускаю взгляд и вижу распростёртого на полу Энцо – растрёпанного, в мятой рубашке и распущенном галстуке. Он моргает, явно не понимая, где находится, и только потом его взгляд фокусируется на мне.
– Buongiorno, – говорит он хриплым, сонным голосом.
– Ты что здесь…
– Задремал, наверное. А когда ты открыла дверь…
Точно. Я открыла дверь, и он соскользнул на пол и приложился затылком о плитку.
– Мамочки, я тебя не убила?!
– Нет, вроде бы. Но мне не помешает пакет льда, сигарета и чашка кофе… Merda-a, как же всё болит…
– Прости, я не хотела тебя ронять.
– Это не ты, а гравитация. Чёрт, сколько я так проспал? Сколько сейчас?
– Не знаю. В котором часу ты вернулся?
– Вернулся? – между его бровей собирается складка. – Но я никуда не уходил.
– А тот звук? Как будто дверь ударилась о стену и отскочила.
– А, это… боюсь, мне нужен новый телефон. У старого теперь здоровенная трещина посередине экрана.
– Ты разбил свой телефон? О стену?
– Ну, да-а? Получается, что разбил. В кабинет тоже пока не ходи – там осколки на полу и вообще… всё плохо. Не хочу, чтобы ты поранилась.
– Всё плохо?
– М-м. Не ходи, ладно?
– Ладно. Ты сильно на меня злился?
– Что? На тебя? – Недоумевает он так искренне, что мне сложно заподозрить обман. Хотя и очень хочется. – Нет, конечно. Меня бесит моя беспомощность.
– Беспомощность? – я хлопаю глазами. Его образ мыслей – абсолютная загадка.
Энцо с готовностью кивает, как будто мы сейчас друг друга понимаем. Ну да, всё же кристально ясно: его бесит беспомощность, а не женщина, которая наговорила ему гадостей. Действительно очень просто и понятно. Чего я пристала?
– Я не какой-то неадекватный псих, – объясняет он совсем не то, что стоило бы, – но иногда мне хочется что-нибудь сломать и… я ломаю. М-м, может, хочешь принять ванну и позавтракать? Ты, наверное, совсем проголодалась.
***
Я лежу в ванне. Пена колышется вокруг меня лавандовым облаком. Я думаю о Франции, старых мельницах и фиолетовых лугах на закате. Интересно, они пахнут пеной или пена пахнет ими?
– На «итальянском» побережье тоже много лаванды, – говорит Энцо. – И маков. Фиолетовое и красное – хорошее сочетание, с точки зрения художника?
Это он сделал для меня ароматную ванну, помог в неё забраться и теперь, как ни в чём ни бывало, развлекает разговорами. Только у него на затылке – огромная шишка, а я не знаю, как попросить прощения. До сих пор не верится, что он не ушёл.
– Когда-нибудь видел работы Марка Ротко?
– Мужик с цветными прямоугольниками? И, очевидно, у него есть красный и фиолетовый?
– Думаю, эти прямоугольники похожи на нас с тобой. Я красный, ты – фиолетовый.
– Почему я сразу фиолетовый?
– Ты спокойный, Энцо, хотя и крушишь мебель в щепки. И пахнешь лавандой, – я подношу к носу его руку. – Да ещё как пахнешь!
– Тут всё пахнет лавандой. Похоже, я переборщил с пеной.
– А мне нравится… Почему ты всё же не ушёл?
– Почему я должен был уйти? – Ненавижу, когда люди отвечают вопросом на вопрос, но в том, как он удивился, есть что-то на редкость приятное. – Вчера ты спросила: что будет, когда мне надоест о тебе заботиться. Ничего. Потому что мне не надоест. Это не значит, что мы никогда не расстанемся – все когда-то могут расстаться, – но я не сяду в тачку и не свалю в закат. Ты можешь звонить и писать в любое время, даже если я перестану быть твоим… как это называется, когда у людей отношения?
– Партнёром?
– Точно. Никакой катастрофы. Останемся друзьями и поделим опеку над малышом.
– Ты так в себе уверен…
– В нас.
– Ты уверен в себе, Энцо, в своей железобетонной воле. Но моя воля не такая железная.
– Не проблема, – он пожимает плечами. – Моей с головой хватит на двоих.
– Ты не можешь тащить меня на себе до скончания времён.
– Я выносливее, чем кажусь. У музыкантов вообще-то сильные руки.
Фыркаю. Как будто я сама не заметила. Ещё когда мы были в библиотеке и он целовал меня, удерживая на весу. И потом, в нашу первую ночь.
Нет, стоп. О приятном подумаю чуть позже.
– Не хочу делить опеку, – говорю я, возвращаясь к серьёзной теме.
Энцо буквально застывает, и лишь мускул на щеке становится заметнее.
– Нет, ты не так понял. Я не собираюсь отбирать у тебя малыша. Наоборот.
– Веро, я…
Я торопливо прикладываю палец к его губам.
– Знаю-знаю, ты сейчас вообще ничего не понимаешь. Но проблема не в тебе, Энцо. Это я сяду в тачку и свалю в закат. Не будет дружбы и этих цивилизованных решений. Я просто… – «сбегу». – Поэтому малыш должен остаться с тобой. В безопасности. Пообещай мне, что мы так и сделаем, и я успокоюсь.
Я убираю палец. Нет, он не говорит, какое я чудовище. Слова «эгоистка» тоже не звучит, хотя я мысленно кручу его в голове, как заезженную пластинку. Энцо не смотрит на меня с отвращением или ужасом. Он такой же, как обычно – собранный, спокойный, сосредоточенный на решении общей проблемы.
– Хорошо, ты убежишь, если потребуется, – говорит он всё тем же ровным тоном. – Но мне нужно одно ответное обещание: ты не сделаешь этого без предупреждения.
– Обещаю.
– И вернуться в нашу жизнь ты тоже не сможешь. Если уходишь, то уходишь навсегда.
– Справедливо.
– Тогда договорились.
Он протягивает мне руку, очень по-деловому, и я её пожимаю.
– Ты как, Энцо? – Он не кажется расстроенным, но я всё равно хочу знать. – Тебе сейчас не нужно покрушить мебель или швырнуть телефон в стену?
– Нет. Я наконец всё понял.
– Всё понял?
– Да. Так проще, когда мы откровенно друг с другом говорим, тебе не кажется? Такой язык я понимаю.
– Кажется. Но я боялась, что ты станешь меня осуждать.
– Веро, ну кого я могу осуждать с моим-то прошлым? Да и что тут осуждать?
Вместо ответа я перегибаюсь через край ванны и за галстук притягиваю Энцо к себе, хватаюсь за воротничок его рубашки, оставляя повсюду мокрые пятна и клочки пены. Я не целовала его часов пятнадцать.
Да, он прав – я совсем проголодалась.
– Залезешь ко мне? – предлагаю, раз уж его рубашка вконец испорчена.
Энцо хмыкает. За секунду сбрасывает с себя одежду, забирается в ванну и говорит своё обычное «привет». По нему я тоже ужасно соскучилась.
– Привет, – шепчу я. – Прости меня.
– Да за что, Веро? За что ты извиняешься?
– За то, что наговорила гадостей. Я не… это неправда, ты же знаешь?
– Не то чтобы знаю, – вздыхает он, – но надеялся. Всё же я оптимист.
– Ты?
– Да-а. И ты тоже меня прости. За то видео. Как-то не было возможности нормально извиниться.
Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Проходит секунда, вторая, третья. Энцо явно чего-то ждёт, с несвойственным для него нетерпением, только одна проблема – я не знаю, чего именно.
Он приподнимает брови. Да-да, я поняла: для тебя это важно и ты очень хочешь мой ответ. Только что я могу тебе сказать? Я понятия не имею, о каком видео идёт речь.
И тут до него доходит:
– О нет. Ты его не смотрела, да? А я только что вырыл себе новую могилу?
***
Видео вышло буквально за пару дней до моего возвращения в Барнакл Бэй. При виде первых кадров желудок делает кульбит, затем сальто с переворотом и, для верности, четверной тулуп. Энцо сидит на краю крыши: лёгкий ветерок треплет волосы, ноги болтаются в воздухе на высоте нескольких десятков этажей. Энаморада. Та самая крыша, под которой я сейчас нахожусь.
Мамочки.
Я сжимаю руку Энцо-реального. Мы спорили минут двадцать, но в итоге решили, что посмотрим видео вместе, и я выскажу всё, что о нём думаю. Прямо в лицо.
Вот так, да.
– Ола, амигос! – говорит другой Энцо, тот, что на экране. – Как далеко ушли технологии, правда? Двадцать лет назад я записывал видео на камеру, а теперь меня снимает парящий в воздухе дрон. Хотя вы всё равно напишете в комментариях, что я сижу в кресле на фоне зелёного экрана… Интернет – тот ещё сброд параноиков.
Мы переглядываемся с Энцо-реальным. Он закатывает глаза.
– Ладно, параноики, готовы к новому сезону вопросов и ответов с Ло? Для тех, кто не в теме: раз в год мне можно задавать любые вопросы. Раньше мы с Ро так делали, но Ро уже много лет не с нами… Да, вопросы про Ро тоже можно, но будьте тактичны. Шучу. Жгите, никакой пощады.
– Только помните про детей, мы ведь не хотим, чтобы меня снова забанили? Да, тут как раз есть вопрос, почему меня в первый раз забанили в «Симсте». – Энцо достаёт телефон и листает список. – Это у нас вопрос номер семнадцать. Что ж… Помните ту сцену из «Лица со шрамом», где Аль Пачино сидит с горой порошка? Я решил её воссоздать.
– Когда тебе чуть за двадцать, подобные штуки кажутся весьма забавными. А потом тебя банят за… пятьдесят пачек стирального порошка, высыпанных на стол. И arrivederci аккаунт, всё начинать с нуля. Стоило оно того? Ну разумеется. Фотки вышли что надо, а наш дворецкий Паоло с тех пор люто меня ненавидит. Ему досталась самая неприятная часть – уборка.
– Я попросил его сделать это лично. Хотел позлить сестру: она почему-то привязана к этому обломку прошлого, Паоло. Так что выпьем за постоянство и бедолагу Паоло.
Только сейчас я замечаю бокал вина справа от Энцо. В разговорных видео у блогеров обычно стоит стакан воды или бутылка, а у него вот… вино.
Энцо поднимает бокал, салютуя небу и солнцу, и делает несколько глотков. Слизывает капельки с верхней губы. Ухмыляется.
– Вернёмся к началу списка. Вопрос номер один, самый популярный: «Ло, что там с префронтальной корой, выросла или нет?» Sul serio, чуваки? Нет, вы серьёзно? Двадцать лет, двадцать грёбаных лет вы достаёте меня этим вопросом. Не надоело ещё? Мне тридцать семь, недавно исполнилось, и нет, больше уже ничего не вырастет.
– Вопрос номер два: какой мем со мной мне больше всего нравится. Ну конечно про кору, какой же ещё? Я обожаю мем про кору.
Не смешно, Энцо. Я смотрю, как он там, на экране, болтает ногами над пустотой, легко жонглирует словами, шутит и ловлю себя на мысли, что мне совсем не весело. Неужели ему не страшно?
Что, ни чуточки? Одно неосторожное движение – и малыш никогда бы не узнал своего отца.
– Номер три: «Кто звучит на бэк-вокале в твоих каверах? Там какая-то девочка иногда поёт». Я, я и ещё раз я. И даже «какая-то девочка» – тоже я. Упс.
Мне подмигивают сразу оба Энцо, экранный и живой.
– Со звуком можно многое сделать, знаете ли: задрать или понизить тональность, превратить парня в девочку и обратно. Не слишком изящно, но для бэка сойдёт.
– Номер четыре: «Какие позиции тебе нравятся?» Ну, я считаю, что квантовая суперпозиция – довольно крутая штука. Кот Шрёдингера и все дела. Вы ведь про это спрашивали?
– Номер пять: «Ты когда-нибудь стрелял в живого человека?» Живого? Нет, вы что, только в мёртвого.
– Если серьёзно – и да, и нет. Это было… пф-ф… больше десяти лет назад. После Барнакл Бэй меня перевели в специфический райончик на отшибе Энаморады. С бандитскими разборками, перестрелками по ночам и подозрительными красными лужами на асфальте по утрам. К счастью, бандидос – народ набожный и священников, как правило, не трогают. Ну, кроме совсем уж отчаявшихся.
– Как-то вечером ко мне заглянул один такой экземпляр – торчок с ножом в трясущейся руке. Хотел, чтобы я отдал ему пожертвования. Я честно ответил, что уже сам их забрал и купил травы, чтобы скоротать вечер, слушая выстрелы за окном и вопли тех, в кого они попали. Он не поверил, так что пришлось достать пушку – без пушки в таких местах вообще никак – и вежливо попросить на выход.
– Он и тут не поверил: «Энцо, ты ж священник». На его беду, когда мама говорила мне не играть с пушками, я её не слушал. Выстрелил в пол рядом с его ногой. И кто же знал, что амиго такой нежный… Он, представляете, в обморок грохнулся. Пришлось тащить идиота в ближайшую больницу и ждать, пока ему сделают МРТ. У него даже мозг обнаружился на снимке, хотя это казалось невозможным. «Смотрящий тебя воскресил, амиго, – сказал я ему, когда он очухался. – Это ли не чудо?»
– Вопрос номер шесть: «Как ты придумываешь эти охренительные истории?» Con l’aiuto di dio. С божьей помощью, чуваки – я ж священник. Был. С недавних пор Смотрящий окончательно меня забанил. Какая жалость.
Какая жалость… Мне хочется поставить видео на паузу и спросить: как можно так жить? Но я ничего не делаю. Слушаю про нож, пушку и выстрел в пол. Мир, где подобные вещи – норма и повседневность. Просто ещё один заурядный вечер в аду.
Энцо жил в настоящем аду и не придавал этому особого значения. Нет, ему не нужны сочувствие, слова поддержки и обнимашки. «Fa niente, Веро, ерунда».
Ерунда, да. Вот только мне бы хотелось взять его за руку и увести оттуда.
– Счастливый номер семь: «Самое страшное событие в твоей жизни?» Вся моя жизнь – страшное, беспросветное и жутко аморальное событие, если верить некоторым комментариям. А так… день, когда Ронцо заложил меня в суде. Снаружи собралась неожиданно большая тусовка с камерами и микрофонами. Тыкали мне ими прямо в лицо, пока адвокаты и парочка копов пытались увести меня в машину. Вспышки, вспышки, я ничего не видел…
– Дома я разбил почти всю коллекцию гитар. Потом заявился Ронцо. Мы катались по полу моей спальни, вцепившись друг другу в волосы. Он случайно выбил мне зуб и… так испугался, просто до истерики. Я держал его на руках и утешал: не плачь, малыш, это всего лишь мой зуб. У меня таких ещё много. Ну и что, что ты меня кинул, я по-прежнему тебя… Потом мы… – Энцо смотрит куда-то в пустоту. – У меня нет для этого подходящего названия. Я был слишком зол на него и хотел убить, но не убил, а… Ро сказал, что я совсем больной, и мы ещё пару раз повторили. Потом он надел свой белый плащик и сбежал, скорее от себя, чем от меня. У Ро всегда были сложности с принятием некоторых сторон своей личности, тёмных сторон.
– Правда в том, что токсичные отношения – это не кто-то один. В эту игру играют двое, всегда двое. Как иначе, чуваки? Если один выходит, то и игра сразу заканчивается. Такие парочки образуются исключительно по интересам и доброй воле. Логично, да?
– Дядя не совсем так всё понял: я разнёс дом, побил Ронцо и сам выглядел как жертва пыток. Я неуправляемый, сумасшедший, как моя мать. Убийца. Моей сестре и кузенам опасно находиться рядом со мной, бла-бла-бла. При первой же возможности моя семья от меня отказалась. Ну а дальше – вы сами знаете.
Я пытаюсь понять, что произошло тогда у Энцо и Ронцо, но смысл ускользает. В этой истории слишком много белых пятен. «Я по-прежнему тебя…» что? «Потом мы…» что? Когда думаю о подходящих словах, мне становится не по себе. Хаос, насилие, обоюдная зависимость, что-то очень личное, изломанное и извращённое.
В этот момент звучит следующий вопрос. А потом ещё один, который отвлекает меня и от этих двоих, и вообще от всего на свете.
– Вопрос номер восемь: «Ло, когда ты уже наведёшь на канале порядок? Так сложно разложить видосы по плейлистам, как было у Ро?» Простой ответ – никогда. Нет, мне не сложно. Я просто не хочу. Когда легализуют некромантию, вы оживите Ро, и он наведёт вам порядок. До тех пор придётся мириться со мной.
– Вопрос номер девять: «Кто она?» Она? Вы о ком?
– Номер десять: «Кто она??» Она с двумя вопросительными? Это какой-то новый мем? Я не в теме. Объясните.
– Вопрос, э-э, одиннадцать, двенадцать… она, она, она…
– О, спасибо тебе, автор вопроса номер тринадцать: «Ло, смени пластинку. Ты задолбал с каверами Snow Patrol. Кто снова тебя бросил?» А-а, то есть вы хотите узнать про неё. Так бы сразу и спрашивали.
Я чувствую, что Энцо на меня смотрит. Она, значит.
И она – это я.
***
– Хм, она… Как вы вообще определили, что это именно «она»? Ну ладно, вы правы. Действительно она. Около года назад я встретил девушку, вернее… – Энцо на экране подаётся вперёд, и нижняя часть его лица оказывается в тени, но по движению губ понятно, что он улыбается. – Это не я её встретил, а она сама ворвалась в мою жизнь и превратила её в прекрасный грёбаный хаос. В ней есть всё, от чего я так тащусь: зелёные глаза, вызывающая сексуальность под маской невинности, чувство юмора как у чумного доктора и, конечно, долбанутость. Она абсолютно *бип*нутая, если спросите меня, и это комплимент. Потрясающая.
Энцо-реальный снова на меня смотрит, но я кремень: сжала губы и не даю ему ни единой подсказки. Я сама пока не знаю, что обо всём этом думаю. Бипнутая, ну-ну.
– Чем больше я её узнавал, тем больше хотел оставить… себе. И не на одну ночь, а на две или три, неделю, месяц, год. Не знаю, я поплыл. Одна проблема – она была в отношениях. С Раулем. Помните Рауля, автора бессмертных шовинистских цитат, с которыми вы так любите делать мемы? Он до сих пор жив. Очень не кстати, верно?
– Вот и я так подумал. Мало того, что он жив, ещё и… – Энцо запрокидывает голову и хрипло смеётся. – Простите, это по-прежнему лучшая шутка в моей коллекции. Давным-давно я пригласил Рауля в «Бораццу». Пока я пил, торчал, трахался и наслаждался жизнью, он умудрился жениться на Аделине. Да-а, на моей дорогой сестрёнке, от которой и сам дьявол предпочёл бы держаться подальше. И как его, нахрен, угораздило? Загадка века.
– Десять лет спустя он по-прежнему женат и разрывать эти странные отношения не спешит. Без понятия, что у них, не спрашивайте. Рауль просто придумал, что фиктивно женится ещё раз, чёртов гений. Если повезёт, сдохнет раньше, чем новая жена обо всём догадается. «Отличный план», – сказал я. То есть дерьмовый, дерьмовый план, но… он мой друг. И умирает.
– Можно не рассказывать в комментариях, какой я идиот – сам знаю. Включаем быструю перемотку: я просыпаюсь в постели со своей девочкой под вопли разъярённого Рауля. Всё примерно как в той античной кулстори про Венеру, Марса и Вулкана. Не помню, чем у них закончилось, может, какого-нибудь нового бога породили, но у нас…
– Она узнала про секрет Рауля и про то, что я этот секрет от неё скрывал. Перемотаем ещё несколько дней: она не хочет меня видеть, не разговаривает и не простит, но у нас бурный секс, и где-то я это уже видел. Зашибись. Жутко нездорово, но жутко весело, и я хочу новую дозу. Потом она пропадает: перестаёт закидывать пассивно-агрессивными сообщениями в соцсетях, хейтить старые видео, считать моих подписчиц. Что случилось? Где ты, amore?
– Я, конечно, пообещал оставить её в покое и не преследовать, но ради такой девочки стоит предпринять самую последнюю попытку. Решил, что приду к ней домой, извинюсь и отдам тарелку: мы разбили одну из её тарелок, когда кувыркались на столе. Чёртову посудину, к слову, искала вся моя семья, по магазинам с керамикой и антикварным лавкам. В итоге нашёлся полный… как это называется? Servizio? Семейка до сих пор спорит в чате, что лучше – если я приду с одной тарелкой или с двадцатью.
– Я пришёл с одной. Подумал, если пройдёт хорошо, расскажу, что в машине есть ещё девятнадцать таких же, и миски, и какие-то чашки с блюдцами – полный фарш. «Можно я посажу тебя в машину и куда-нибудь увезу вместе с дурацким сервизом?»
– Облом – её там не было. Какая-то левая тётка сказала, что недавно въехала. Она не знает старых жильцов, но слышала, что в городе был жуткий скандал. Вы представляете, яковитский священник путался с замужней дамой, которая здесь жила. «Вау», – сказал я и напросился на чай. За чаем мне пересказали всю историю, с такими интригующими подробностями, которых на самом деле не было. Очень интересно.
– Потом она посмотрела на меня, с лёгким подозрением в глазах, и протянула: «Кажется, тот священник был блондином, как и вы, и у него были голубые глаза… как у вас. И имя у него тоже было… итальянское!» Чёрт, чуваки, это всё было бы очень забавно, если бы я мог поделиться шуткой со своей девочкой. Но она пропала. Окончательно. Всё. Больше никаких шуток и никаких вторых шансов. Niente. Fine.
– Я снова остался один. Ну, нахрен… Та тётка поделилась, что хочет перекрасить шкафчики на кухне из ярко-жёлтого в белый. Вот сука, да? Я пообещал, что убью её, если хоть что-то тронет. Она пригрозила вызвать копов. Чаепитие пошло в п… короче, закончилось не на самой дружелюбной ноте, скажем так.
Пауза.
Я по-прежнему не понимаю, что чувствую: наша с Энцо история подана как смешной, грязный, слегка нелепый стендап, но его отчаяние такое… отчаянное и реальное. До дрожи пробирает даже сквозь экран. Энцо обнажён даже не до нижнего белья, не до беззащитной кожи, а ещё глубже – до самых костей. Пугающе безоружный и местами откровенно мерзкий, как тогда в каньоне, только, наверное, ещё хуже.
И, наверное, я понимаю, почему люди его смотрят: одна из тех guilty pleasure-штук, которые одновременно шокируют и примагничивают к экрану. Мужчина с тысячей масок и тысячей разных жизней.
***
– Я не хотел ей угрожать – это было очень тупо, – Энцо качает головой; он явно сожалеет о случившемся, но скорее сквозь призму холодной логики, чем сострадания. – Абсолютно бессмысленно. Хотел пойти извиниться, но утром проснулся в Энамораде и не помню, как сюда попал.
– Дни и события слегка перемешались. Помню, как подцепил девчонку в баре на окраине Бар-Бэй. У неё были чёрные волосы, пирсинг в сосках и примерно ноль белья под тонкой маечкой. Я предложил полетать – и нет, речь шла не о сексе, хотя он, конечно же, тоже входил в комплект. Мы поехали в клуб, и там я снова косплеил Аль Пачино. Потолок был полом, а пол – потолком. Я хотел перестать чувствовать что-либо и, кажется, мне это удалось. Я бродил по улицам, куда-то ехал, а потом… проснулся. С другой девчонкой и уже в Энамораде. Ещё, ещё и ещё. Я не помню ни их лиц, ни имён. Просто череда тел. Бессмысленно.
Энцо, экранный и реальный, проводят ладонью по лицу. Смотрят на меня сквозь растопыренные пальцы – один с обречённостью, другой с затаённой надеждой. Я уже ничем не могу помочь тому, что на экране, но реальному – вполне.
Ты идиот, Энцо, и я очень на тебя злюсь, но мне тоже стало понятней – ты сильно заблудился.
– Да-да, я и без наводящих вопросов сообразил, что пора завязывать, – парень на экране внезапно становится серьёзным. – Случайная телепортация в другой город не входит в список вещей, которые я считаю нормальными. Сюрприз, да? Ваш мальчик уже не такой отбитый, как раньше. Я позвонил сестре, сообщил, что жив и возвращаюсь домой. Завтра заеду в Барнакл Бэй, соберу чемоданы и навсегда попрощаюсь с мотелем «Пеликан-Бэй». Я пока не решил, чем займусь в Монте Виста и буду ли жить в «Борацце». Вариантов много, а пока…
Энцо тянется к бокалу с вином.
– Тост за всех призраков в моей жизни! Теперь их на одного больше. Прощай, девочка-океан.
, как-то была равнодушна к подобным типажам, почти не замечала их.
. Ребёнок умилительный
, ну хоть в параллельном мире полюбовались)
подозрительно напоминающая Океану 
Да-да, главное — продать это утверждение, и можно продолжать устраивать хаос. Сама порой этим занимаюсь.
Как всегда кратенько и скромно. И сначала несколько наблюдений.
? А-а-а-а, блин, *ушла рыдать в подушку*
, это всё гормоны и т.д. и т.п. Какой, нафиг, Рауль, я уже забыла про его существование))
( я о своём, о читательском)
Лучший комплимент, который я слышала
)
, добавила в плейлист. Аж руки зачесались, пойду что-нибудь сыграю)