Снова тесты. Третий день подряд прихожу в процедурный кабинет лежать на кушетке, пока мне вливают какие-то растворы. Сюда не разрешают брать книги, поэтому мне очень скучно. Устав пересчитывать потолочные плитки, я засыпаю. Успеваю увидеть коротенький сон.
Когда я открываю глаза, доктор Сото стоит рядом и наблюдает за мной.
– Что ты чувствуешь, Аманда? – заботливо спрашивает он. – Слабость? Головокружение, тошнота?
– Не знаю. Нет. Мне просто скучно.
Он кивает и делает пометку в своём блокноте.
– Что-нибудь ещё?
– Мне снилось, что я иду по длинному тёмному туннелю с каким-то свёртком в руках, – добавляю я, раз уж ему так интересно. – Подобный образ может символизировать роды.
– Хм. Откуда тебе известно про символы родов?
– Из Ваших книг. Как думаете, у меня есть ребёнок?
– Мы не знаем, Аманда, – почему-то Сото любит говорить о себе во множественном числе. – Для твоего вида характерна исключительная способность к регенерации, поэтому состояние твоего организма не позволяет точно определить, есть ли у тебя дети.
Я хочу спросить, что же тогда они сделали с Калебом, которому даже исключительная способность к регенерации не помогает залечить шрам на лбу. Не спрашиваю. Думаю, лучше мне не знать.
Мне очень повезло, что я отличаюсь от других вампиров. Это наглядно доказали первые эксперименты. Связки чеснока, развешанные по моей палате, и пустая комната с решёткой вместо стены, залитая солнечным светом, пребывание в которой не причинило мне никакого вреда.
И то, что я не помню ни операции “Рассвет”, ни предшествующих событий, тоже в какой-то степени можно считать везением.
Мысль о ребёнке застревает в голове.
– Габриэль, у тебя есть дети?
Я подсаживаюсь к Габриэль в столовой, где она одиноко тоскует за столиком, уставившись в кружку чая. В ответ получаю только презрительный взгляд. Я к нему привыкла, она часто так реагирует на попытки с ней заговорить.
– Мне кажется, у тебя есть дочка, – размышляю я вслух. – Нет, две дочки.
Ещё один презрительный взгляд, на этот раз более долгий. Может быть, ей не нравятся вампиры или лично я, а может, у неё просто нет настроения.
– Мне хотелось бы узнать, есть ли дети у меня.
– А толку от этого, – нарушает молчание Габриэль.
– Ну, если мы когда-нибудь выйдем отсюда, я смогу с ними встретиться.
– “Если”! Ногами вперёд мы отсюда выйдем, никак иначе, – зло выплёвывает она и вновь замолкает.
Скорее всего, она права, и мы действительно умрём здесь. И она, и Калеб с Фурией, и я тоже.
Ещё один способ скоротать время – петь. Включать музыку в Институте нельзя, а я не помню слов ни одной песни, поэтому просто тяну “аааа” или “ееее”, выдумывая мотив на ходу. Мне нравится, как звучит мой голос, и нравится им управлять.
Калебу, кажется, тоже нравится моё пение. У него бессонница, по вечерам он часто стонет и колотит стену кулаками (или, может, лбом – я точно не знаю). Но когда я пою, он прекращает это делать.
Читая художественные книги, я представляю себя на месте каждого из персонажей по очереди. Кем я была, если не Амандой Альто? Про Аманду Альто доктору Сото известно многое, про Холли Рэйв – абсолютно ничего, он ни разу не упоминал это имя. Моя личность, говорит Сото, осталась прежней, значит, в прошлом я была такой же, как сейчас. Это утешает, но я не могу не задавать себе вопросов: была ли у меня семья? Где я жила и чем занималась? Из чего состояла моя жизнь?
Сото не теряет надежды воскресить мою память. Он показывал мне фотографии разных мест, параллельно замеряя телесный отклик: пульс, мимику, расширение зрачков и всё остальное, что могло бы сойти за реакцию узнавания. Её не было, но фотографии я рассматривала с интересом.
Форготн Холлоу мне понравился, хотя и выглядел несколько карикатурно со своими зловещими особняками и кладбищем. Зато, как мне представляется, там спокойно и тихо. По крайней мере, было.
Бриндлтон-Бэй, где родилась Аманда, в целом тоже ничего, особенно на тех фотографиях, где в кадр попадало море. По Виллоу Крик сразу видно, что он имеет историю, и это мне нравится тоже. Оазис Спрингс – слишком солнечно, но местами симпатично. А вид Сан Мишуно с высоты птичьего полёта настолько красив, что даже вызвал у меня улыбку.
И сколько бы я ни прислушивалась к себе, так и не смогла понять, какой из этих районов был похож на то место, где я жила до Зоопарка.
У меня было много времени, я обдумала сотни вариантов, примерила на себя сотни образов, ни один из которых не казался реалистичнее других. Мать скромного и слегка странноватого семейства из пригорода? Одинокая ночная хищница? Путешественница, домоседка или что-то между? Можно делать это бесконечно, и в этом не будет ни малейшего смысла, кроме как занять чем-то скучающий разум.
В одной из книг мне попалась статья о моём заболевании. При амнезии, не связанной с травмой мозга, память не уничтожается. Она просто блокируется таким образом, что на сознательном уровне я не имею к ней доступа. Эксперименты с подсознанием должны были расставить всё по своим местам… вот только этого не произошло. Словно до Зоопарка меня вообще не существовало.
Что я узнала из экспериментов, так это то, что я контролирую своё тело достаточно, чтобы подделать нужные реакции. Со временем я научилась правдоподобно имитировать Аманду Альто согласно той информации, что у меня была: она хорошо знает Форготн и никогда не бывала в Оазис и Дель-Соль-Велли, она любит родной Бриндлтон-Бэй, а фото пляжа с маяком на горизонте вызывает в ней сильные неосознаваемые ассоциации с детством.
Простите, доктор Сото, ничего личного, я просто развлекаюсь.
Если же рассуждать всерьёз, то выходит вот что.
Первое: меня поймали в Форготн Холлоу – значит, я была связана с ним и с теми вампирами, что там жили. Калеб и Фурия наверняка знают, кто я, но Сото не позволяет мне с ними говорить. Они могли участвовать в издевательствах над Амандой, и Сото считает, что личная встреча только навредит мне, загнав воспоминания ещё глубже. Моя легенда здесь играет против меня.
Второе: я устойчива к солнечному свету. Я безобидно выгляжу, не испытываю тяги к насилию, умею вести себя так, чтобы не вызывать подозрений. Означает ли всё это, что я жила среди людей? Очень даже возможно.
И третье: течение моей амнезии не сходится с тем, что я прочитала в книге. Произошедшее со мной может быть либо нестандартной реакцией на “Мару”, либо имеет совсем другую природу.
Я не знаю, на что способны вампиры; Сото, если и знает, то не раскроет мне такую информацию. Но… не исключено, что именно вампиры и сделали со мной это. Зачем? А хотя бы для того, чтобы я не раскрыла их тайны доктору.
А позже мне пришла в голову и другая версия: потерю памяти я могла организовать себе сама. По тем же самым причинам.
Если так, то я не могла не знать, к чему это приведёт – к тому, что я попросту не буду помнить, как запустить этот механизм в обратную сторону и как вернуть свои воспоминания назад. Я планировала для себя именно это: путь в один конец.
Я там, где и должна быть. Наверное, я смирилась. Я всё реже думаю о прошлом и всё реже чувствую, что у меня отняли нечто ценное. Будто ничего и не было.
Каждый день похож на предыдущий. Я наблюдаю за миром вокруг, но не живу. Я не знаю, сколько времени уже нахожусь в Зоопарке. Утро, день, вечер… Если однажды они перестанут сменять друг друга, я этого не замечу. Медсестра Волков пожаловалась Сото, что я стала меньше есть.
Иногда я даже не думаю (это, оказывается, возможно). Сото фиксирует в своих блокнотах постепенное угасание мотивации и снижение интенсивности эмоционального отклика на внешние стимулы. Его это беспокоит. Я знаю, он пытался добиться от своего начальства разрешения на короткую прогулку для меня, но ничего не вышло. Для чего мне прогулки? Я не человек, я лишь парящее в пустоте сознание, мыслительный процесс без вектора, я – объект. Объекты не ходят на прогулки.
– Как самочувствие, Аманда? Потерпи немного, мы уже близко, – говорит Сото, а я не понимаю, что он имеет в виду. Слова слетают у него с языка, взмывают под потолок и растворяются. “Мы” – это мы с ним или он с кем-то ещё? Что именно мне нужно терпеть? Аманда – не моё имя, а “близко” и вовсе бессмысленное понятие: близко к чему-то одному – значит, далеко от чего-то другого.
Тем не менее я тоже в ответ говорю вежливым тоном какие-то слова, связные и ровные. Слова согласия, я много их знаю. Согласие – хорошая, короткая форма ответа, она требует меньше усилий, чем возражение. Если соглашаться достаточно долго, то вопросы кончаются. Очень удобно.
Говорить уже почти не хочется.
Когда я открываю глаза, доктор Сото стоит рядом и наблюдает за мной.
– Что ты чувствуешь, Аманда? – заботливо спрашивает он. – Слабость? Головокружение, тошнота?
– Не знаю. Нет. Мне просто скучно.
Он кивает и делает пометку в своём блокноте.
– Что-нибудь ещё?
– Мне снилось, что я иду по длинному тёмному туннелю с каким-то свёртком в руках, – добавляю я, раз уж ему так интересно. – Подобный образ может символизировать роды.
– Хм. Откуда тебе известно про символы родов?
– Из Ваших книг. Как думаете, у меня есть ребёнок?
– Мы не знаем, Аманда, – почему-то Сото любит говорить о себе во множественном числе. – Для твоего вида характерна исключительная способность к регенерации, поэтому состояние твоего организма не позволяет точно определить, есть ли у тебя дети.
Я хочу спросить, что же тогда они сделали с Калебом, которому даже исключительная способность к регенерации не помогает залечить шрам на лбу. Не спрашиваю. Думаю, лучше мне не знать.
Мне очень повезло, что я отличаюсь от других вампиров. Это наглядно доказали первые эксперименты. Связки чеснока, развешанные по моей палате, и пустая комната с решёткой вместо стены, залитая солнечным светом, пребывание в которой не причинило мне никакого вреда.
И то, что я не помню ни операции “Рассвет”, ни предшествующих событий, тоже в какой-то степени можно считать везением.
Мысль о ребёнке застревает в голове.
– Габриэль, у тебя есть дети?
Я подсаживаюсь к Габриэль в столовой, где она одиноко тоскует за столиком, уставившись в кружку чая. В ответ получаю только презрительный взгляд. Я к нему привыкла, она часто так реагирует на попытки с ней заговорить.
– Мне кажется, у тебя есть дочка, – размышляю я вслух. – Нет, две дочки.
Ещё один презрительный взгляд, на этот раз более долгий. Может быть, ей не нравятся вампиры или лично я, а может, у неё просто нет настроения.
– Мне хотелось бы узнать, есть ли дети у меня.
– А толку от этого, – нарушает молчание Габриэль.
– Ну, если мы когда-нибудь выйдем отсюда, я смогу с ними встретиться.
– “Если”! Ногами вперёд мы отсюда выйдем, никак иначе, – зло выплёвывает она и вновь замолкает.
Скорее всего, она права, и мы действительно умрём здесь. И она, и Калеб с Фурией, и я тоже.
* * *
Ещё один способ скоротать время – петь. Включать музыку в Институте нельзя, а я не помню слов ни одной песни, поэтому просто тяну “аааа” или “ееее”, выдумывая мотив на ходу. Мне нравится, как звучит мой голос, и нравится им управлять.
Калебу, кажется, тоже нравится моё пение. У него бессонница, по вечерам он часто стонет и колотит стену кулаками (или, может, лбом – я точно не знаю). Но когда я пою, он прекращает это делать.
Читая художественные книги, я представляю себя на месте каждого из персонажей по очереди. Кем я была, если не Амандой Альто? Про Аманду Альто доктору Сото известно многое, про Холли Рэйв – абсолютно ничего, он ни разу не упоминал это имя. Моя личность, говорит Сото, осталась прежней, значит, в прошлом я была такой же, как сейчас. Это утешает, но я не могу не задавать себе вопросов: была ли у меня семья? Где я жила и чем занималась? Из чего состояла моя жизнь?
Сото не теряет надежды воскресить мою память. Он показывал мне фотографии разных мест, параллельно замеряя телесный отклик: пульс, мимику, расширение зрачков и всё остальное, что могло бы сойти за реакцию узнавания. Её не было, но фотографии я рассматривала с интересом.
Форготн Холлоу мне понравился, хотя и выглядел несколько карикатурно со своими зловещими особняками и кладбищем. Зато, как мне представляется, там спокойно и тихо. По крайней мере, было.
Бриндлтон-Бэй, где родилась Аманда, в целом тоже ничего, особенно на тех фотографиях, где в кадр попадало море. По Виллоу Крик сразу видно, что он имеет историю, и это мне нравится тоже. Оазис Спрингс – слишком солнечно, но местами симпатично. А вид Сан Мишуно с высоты птичьего полёта настолько красив, что даже вызвал у меня улыбку.
И сколько бы я ни прислушивалась к себе, так и не смогла понять, какой из этих районов был похож на то место, где я жила до Зоопарка.
У меня было много времени, я обдумала сотни вариантов, примерила на себя сотни образов, ни один из которых не казался реалистичнее других. Мать скромного и слегка странноватого семейства из пригорода? Одинокая ночная хищница? Путешественница, домоседка или что-то между? Можно делать это бесконечно, и в этом не будет ни малейшего смысла, кроме как занять чем-то скучающий разум.
В одной из книг мне попалась статья о моём заболевании. При амнезии, не связанной с травмой мозга, память не уничтожается. Она просто блокируется таким образом, что на сознательном уровне я не имею к ней доступа. Эксперименты с подсознанием должны были расставить всё по своим местам… вот только этого не произошло. Словно до Зоопарка меня вообще не существовало.
Что я узнала из экспериментов, так это то, что я контролирую своё тело достаточно, чтобы подделать нужные реакции. Со временем я научилась правдоподобно имитировать Аманду Альто согласно той информации, что у меня была: она хорошо знает Форготн и никогда не бывала в Оазис и Дель-Соль-Велли, она любит родной Бриндлтон-Бэй, а фото пляжа с маяком на горизонте вызывает в ней сильные неосознаваемые ассоциации с детством.
Простите, доктор Сото, ничего личного, я просто развлекаюсь.
Если же рассуждать всерьёз, то выходит вот что.
Первое: меня поймали в Форготн Холлоу – значит, я была связана с ним и с теми вампирами, что там жили. Калеб и Фурия наверняка знают, кто я, но Сото не позволяет мне с ними говорить. Они могли участвовать в издевательствах над Амандой, и Сото считает, что личная встреча только навредит мне, загнав воспоминания ещё глубже. Моя легенда здесь играет против меня.
Второе: я устойчива к солнечному свету. Я безобидно выгляжу, не испытываю тяги к насилию, умею вести себя так, чтобы не вызывать подозрений. Означает ли всё это, что я жила среди людей? Очень даже возможно.
И третье: течение моей амнезии не сходится с тем, что я прочитала в книге. Произошедшее со мной может быть либо нестандартной реакцией на “Мару”, либо имеет совсем другую природу.
Я не знаю, на что способны вампиры; Сото, если и знает, то не раскроет мне такую информацию. Но… не исключено, что именно вампиры и сделали со мной это. Зачем? А хотя бы для того, чтобы я не раскрыла их тайны доктору.
А позже мне пришла в голову и другая версия: потерю памяти я могла организовать себе сама. По тем же самым причинам.
Если так, то я не могла не знать, к чему это приведёт – к тому, что я попросту не буду помнить, как запустить этот механизм в обратную сторону и как вернуть свои воспоминания назад. Я планировала для себя именно это: путь в один конец.
Я там, где и должна быть. Наверное, я смирилась. Я всё реже думаю о прошлом и всё реже чувствую, что у меня отняли нечто ценное. Будто ничего и не было.
Каждый день похож на предыдущий. Я наблюдаю за миром вокруг, но не живу. Я не знаю, сколько времени уже нахожусь в Зоопарке. Утро, день, вечер… Если однажды они перестанут сменять друг друга, я этого не замечу. Медсестра Волков пожаловалась Сото, что я стала меньше есть.
Иногда я даже не думаю (это, оказывается, возможно). Сото фиксирует в своих блокнотах постепенное угасание мотивации и снижение интенсивности эмоционального отклика на внешние стимулы. Его это беспокоит. Я знаю, он пытался добиться от своего начальства разрешения на короткую прогулку для меня, но ничего не вышло. Для чего мне прогулки? Я не человек, я лишь парящее в пустоте сознание, мыслительный процесс без вектора, я – объект. Объекты не ходят на прогулки.
– Как самочувствие, Аманда? Потерпи немного, мы уже близко, – говорит Сото, а я не понимаю, что он имеет в виду. Слова слетают у него с языка, взмывают под потолок и растворяются. “Мы” – это мы с ним или он с кем-то ещё? Что именно мне нужно терпеть? Аманда – не моё имя, а “близко” и вовсе бессмысленное понятие: близко к чему-то одному – значит, далеко от чего-то другого.
Тем не менее я тоже в ответ говорю вежливым тоном какие-то слова, связные и ровные. Слова согласия, я много их знаю. Согласие – хорошая, короткая форма ответа, она требует меньше усилий, чем возражение. Если соглашаться достаточно долго, то вопросы кончаются. Очень удобно.
Говорить уже почти не хочется.
