Несерьёзные поигрульки
- Автор темы Emerlin
- Дата начала
Тильда Суинтон не знала, что она персонаж, и что её создала Dzirrat.
Но и той самой Тильдой она себя тоже не считала, потому как не знала ничего про ту самую Тильду.
Нордхавен — место, которое звучит, как имя ветра. Здесь здания стояли близко друг к другу, но не мешали, а вода всегда была где-то рядом, даже если её не видно. Дом Тиль, построенный Ibiry, находился чуть в стороне от других, уважая личное пространство хозяйки. В этом доме хорошо думалось, вкусно готовилось и странно мечталось.
Тильда была жизнерадостной. Не шумно, не напоказ — а как радуются люди, у которых внутри всегда есть запас света. Она могла рассмеяться над строчкой в книге, остановиться посреди улицы, разглядывая облупившуюся краску как произведение искусства, или влюбиться за один разговор. Иногда — даже без разговора.
Она была немного странной — да. Разговаривала с домом, считала живым существом город, оставляла пустой стул за столом — на всякий случай.
Но в Нордхавене это никого не смущало: здесь странность считалась формой искренности.
Книги были её убежищем и её порталом. Она исследовала их так, словно между строк кто-то оставил послания именно для неё. Иногда Тиль была уверена: Смотрящая говорит с ней через удачно открытую страницу.
Но как истинный Инсайдер, Тиль чувствовала скрытые связи между людьми. Она знала, кто с кем на самом деле дружит, кто в кого почти влюблён, а кто просто боится одиночества. Эти знания не делали её циничной — наоборот, она относилась к миру с бережным любопытством, будто читала сложный роман, где каждый персонаж заслуживает понимания.
Работала Тильда консультантом по романтическим отношениям. Она не принимала клиентов в офисе и не сидела напротив плачущих пар. Её рабочий день проходил удалённо, почти интимно, как тайная переписка с миром. Задания приходили от Валентины Надир — женщины, о которой в Нордхавене говорили шёпотом и с уважением. Никто толком не знал, где именно живёт Валентина, но все были уверены: если дело касается любви, она разбирается.
Сообщения от неё всегда были короткими. Почти будничными. Даже сухими.
«Изучать языки любви — 2 часа.»
Тиль восприняла это задание с радостью.
Она достала книги, сделала пометки на полях, задумалась над тем, почему одни люди дарят подарки, другие — время, а третьи просто молча остаются рядом. Иногда она ловила себя на том, что улыбается не читая, а вспоминая. Это тоже считалось исследованием.
«Смотреть канал с мыльными операми.»
Тильда моргнула. Потом кивнула — словно Валентина могла её видеть.
Она устроилась на диване, заварила чай и включила телевизор. Там любили страстно, громко и не всегда разумно. Люди уходили, возвращались, признавались в чувствах слишком поздно и снова всё портили. Тиль смотрела внимательно, как Искусствовед смотрит на противоречивую картину: не осуждая, а разбирая мазки.
— Интересно, — сказала она вслух, — они правда думают, что любовь обязана быть драматичной?
Дом, как всегда, промолчал. Но тишина была одобрительной.
Иногда задания были ещё страннее.
«Размышлять о свиданиях в одиночестве — 1 час.»
«Готовить ужин для двоих (даже если ты одна).»
«Прочитать роман и выписать моменты, где герои почти поняли друг друга.»
Тильда выполняла всё. Практично, но с удовольствием. Она верила, что в этих странных поручениях есть смысл, просто он не всегда лежит на поверхности.
Влюбчивая по натуре, Тиль не считала это слабостью. Напротив, она думала, что любовь — это навык. Его можно изучать, тренировать, ошибаться и начинать заново. Возможно, именно поэтому Валентина Надир выбрала её.
Ещё одной страстью Тиль было искусство. Не музейные картины и скульптуры, а реклама, граффити и уличные плакаты — она могла стоять перед ними долго, слишком долго по меркам окружающих. Тиль знала: если смотришь внимательно, мир начинает отвечать. Иногда — мурашками. Иногда — внезапной идеей для нового блюда.
Приготовление еды Тильда считала событием. Как Гурман, она не просто ела — она исследовала. Книги делились с ней рецептами, практичность подсказывала, какие ингредиенты сочетаются лучше, а влюбчивая натура превращала процесс готовки в маленький роман с жизнью.
Но однажды сковорода нагрелась слишком быстро, а Тиль неуклюже наклонилась — и в этот момент мир решил, что без драмы утро будет неполным. В доме запахло тревогой и несостоявшимся завтраком.
Тиль закричала — не панически, а возмущённо, как человек, у которого только что нарушили планы. Она заметалась, хлопая себя руками, пытаясь вспомнить всё, что знает о пожарах, и ничего не вспомнила вовремя.
На её счастье, пламя удалось погасить. Тильда стояла посреди кухни слегка копчёная, но живая, с учащённо бьющимся сердцем и странной мыслью: значит, так было нужно.
Ингви спокойно лежал на холодильнике. Он не дёрнулся, не моргнул, не выразил ни малейшего участия. Он смотрел в стену — внимательно, глубоко, как будто там происходило нечто гораздо более важное, чем почти настоящий пожар.
Тиль посмотрела на него, выдохнула и вдруг рассмеялась. Нервно, но искренне.
— Ты, конечно, особенный, — сказала она.
Ингви ей не ответил. Он знал, когда комментарии излишни.
Разумеется, у Тильды был кот. Норвежский лесной — крупный, молчаливый, с таким выражением морды, будто он знает исход любого сюжета заранее, но предпочитает не вмешиваться.
Иногда Тиль ловила себя на странной мысли: дом построен Ibiry, она сама — результат чьего-то вдумчивого труда, а вот кот… кот будто появился иначе. Она не формулировала это вслух, но внутри жила тихая уверенность: кота создала сама Смотрящая.
Ингви любил гулять сам по себе и сидеть на подоконнике, где сходились свет улицы и внутренний покой. Иногда Тильде казалось, что он охраняет не дом, а саму идею этого места.
Однажды случай привёл её на блошиный рынок в Мишуно — шумный, пёстрый, пахнущий старой бумагой, специями и чужими воспоминаниями. Там Тиль и встретила Катарину Линкс. Катарина стояла среди винтажных вещей, безделушек и предметов, чья ценность определялась не ценником, а историей. Вокруг неё будто всегда было чуть больше кошачьей шерсти, чем положено, и это сразу располагало.
Они разговорились легко, без неловких пауз. Сначала — о кошках. Потом — о том, как странно они выбирают людей. И наконец, о том, что одиночество не пугает, если рядом есть тёплое существо с усами.
— Кошки, — сказала Катарина, загадочно улыбаясь, — многое знают про мир, просто не считают нужным делиться.
Тиль улыбнулась в ответ. Это была улыбка полного согласия.
С тех пор они стали видеться чаще. Их дружба была спокойной, без обязательств, но с чувством правильности. Как вещи на блошином рынке, которые находят своего владельца не сразу, но навсегда.
В тот же вечер в караоке-баре произошло ещё одно знакомство. Пожилой джазмен Кэннобол Коулман, казалось, не пел, а исповедовался. Он не искал аплодисментов, не выпрашивал взглядов – существовал вне ожиданий. И когда Тильда взяла второй микрофон, они даже не посмотрели друг на друга.
Время в Мишуно умеет растягиваться, и только ближе к закрытию, когда голоса немного осипли, а вечер почти закончился, певцы перекинулись парой слов — всё главное уже было сказано музыкой. Выяснилось следующее: они были из одного города. Назвали его одновременно, переглянулись. Улыбнулись.
— Вот как, — сказал Кэннобол спокойно, будто это объясняло вообще всё.
Тильда подумала: некоторые встречи не нуждаются в объяснениях. Они разошлись без обещаний, без планов, но с ощущением, что где-то в мире теперь звучит ещё один знакомый мотив.
А Мишуно, как и положено большому городу, сделал вид, что ничего особенного не произошло.
В Сочельник Тиль проснулась рано. Слишком рано для праздника. В воздухе витало торжественное ожидание. Она вышла в гостиную… и замерла.
Ингви невозмутимо сидел на кухонной тумбе — и выглядел так, будто решил нарядиться оленем Рудольфом. Нос кота полыхал. Ярко-красный, почти светящийся, он казался слишком ненастоящим, слишком неправильным.
Тильда ахнула.
— Нет-нет-нет… — прошептала она, приседая рядом.
Ингви смотрел на неё спокойно, даже с достоинством. Казалось, аномальное свечение носа ничуть его не беспокоило, а лишь добавляло важности моменту.
Но Тильда не верила в совпадения такого рода. Красный нос — это не украшение. Это симптом. Решение было принято быстро. Пальто, ключи, переноска. Кот позволил себя посадить внутрь без возражений, как существо, которое знает: сейчас важнее доверие, чем независимость.
Клиника в Бриндлтон-Бэй встретила их стерильным светом и запахом антисептика. Там всё было просто, ясно и немного скучно — именно так, как и должно быть, когда имеешь дело с тревогами.
Ветеринары посмотрели на Ингви.
Посмотрели на нос.
Обменялись взглядами.
И очень быстро избавили кота от этой напасти.
Оказалось, ничего мистического — банальная аллергия. Красный свет погас так же внезапно, как и появился. Ингви снова стал собой — пушистым, серо-полосатым, с обычным, совершенно не легендарным носом.
Тильда выдохнула. Дома она обняла кота и тихо поблагодарила Смотрящую. За то, что всё обошлось. За то, что страх оказался лишним. За то, что иногда чудеса всё-таки имеют объяснение.
А Ингви, свернувшись клубком, быстро уснул. И только во сне, возможно, он всё ещё был оленем, ведущим кого-то сквозь зимний свет.
Тиль украсила дом ещё накануне. Без суеты, без спешки. Уличные гирлянды легли идеально ровно, на полках замерцали свечи, рождая причудливые тени, в окнах затеплился приветливый свет. Дом примерил новые одежды с радостью, лучась уютом от удовольствия.
Теперь Тильда наряжала ёлку.
Ёлка была искусственной — аккуратной, многоразовой, с ветками идеальной формы, которые не осыпались и не требовали жертв. Тиль относилась к этому принципиально: праздник не должен начинаться с убийства. Она верила, что радость вполне способна существовать без чьей-то утраты.
Тиль развешивала игрушки неторопливо, иногда задерживая руку в воздухе, будто выбирала не место на ветке, а правильное воспоминание. Некоторые украшения были красивыми, некоторые — странными, некоторые не имели никакой истории, кроме того, что однажды ей просто понравились. Все они подходили.
Ждала ли она кого-то?
Если бы её спросили прямо, Тильда, скорее всего, пожала бы плечами. Она не накрывала на двоих, не поглядывала в окно, не проверяла телефон с особым ожиданием. Но в воздухе всё равно было место — не для конкретного человека, а для возможности. Для того, что может случиться, если не закрывать дверь слишком плотно.
Верила ли она в Деда Мороза?
Нет.
Не в буквальном смысле.
Она не ожидала, что кто-то выйдет из камина с мешком подарков и громким смехом. Но знала: в особые дни мир иногда переходит границу, если его не останавливать.
Тильда почти закончила с ёлкой, и тут в камине что-то изменилось. Огонь стал плотнее, глубже, как будто за ним появилось намерение.
Она обернулась — без испуга, но с вниманием.
И тогда он вышел.
Не громко. Не театрально.
Как гость, который приходит не потому, что его ждали, а потому что его могли принять.
Тиль стояла, держа в руках последний стеклянный шар, а в голове вертелось: значит, я всё-таки оставила место.
— Вы ведь не обязаны стоять у камина, — заговорила первой Тильда. — Он и без вас справляется.
— Это правда, — смущённо отозвался гость. — Просто возле камина я чувствую себя увереннее.
— Присаживайтесь к столу, — пригласила она. — Я не уверена, что умею готовить по-праздничному, но стараюсь делать это с интересом.
— Это редкий навык, — кивнул он и сел. — Обычно все стараются делать правильно.
— А вы за правильность или за удовольствие? — спросила Тильда, расставляя приборы.
— Я за то, чтобы правила не мешали дышать, — сказал он. — А изменения не забывали, откуда они взялись. Кстати… я не представился. Клим Мороз. Но если честно, сегодня я предпочитаю просто Клим.
— Тильда. Вы пришли из камина, Клим. Вам, наверное, часто приходится начинать разговоры необычно.
— Необычные разговоры проще, — улыбнулся он. — В них меньше ожиданий.
— Тогда давайте говорить о странных вещах, — решила Тильда. — Например… вы верите, что дома запоминают людей?
— Верю, — ответил Клим без колебаний. — И иногда зовут тех, кто им подходит.
Тильда подняла на него взгляд — внимательный, заинтересованный.
— А люди? Они тоже умеют звать?
— Реже, — признался он. — Но сегодня, кажется, получилось.
Оба вдруг замолчали, но тишина была уютной. Огонь в камине потрескивал, дом слушал, ночь не торопилась.
— Клим, — наконец мягко продолжила Тиль, — а вы когда-нибудь оставались дольше, чем планировали?
Он посмотрел на неё — спокойно, прямо.
— Чаще, чем следовало бы. Но почти всегда это оказывалось правильным решением.
И в этот момент Тильда поняла, что в комнате стало чуть теплее, хотя огонь горел всё так же.
— Тогда… — она слегка повела плечами. — У нас сегодня вечер без правил.
— Я это уже понял, — усмехнулся Клим. — Вы начали его с того, что пригласили незнакомца к ужину.
— Зато вы пришли без возражений.
— Некоторые двери лучше не проверять на замок.
Тиль рассмеялась — легко, неожиданно для себя самой. И в этом смехе вдруг не осталось осторожности.
— Подождите, — она потянулась за телефоном. — Такое нельзя не зафиксировать.
— Что именно? — приподнял бровь Клим.
— Канун Праздника Зимы. Вы. Я. Камин. — Тильда уже включала камеру. — Если это сон, он обязан быть с доказательствами.
Он встал рядом без колебаний. Чуть ближе, чем требовалось для кадра. Их плечи соприкоснулись.
— Вы уверены, что хотите оставить это в памяти телефона?
— Абсолютно, — ответила Тильда и нажала на кнопку.
Последнее селфи вышло особенно живым: огонь на заднем плане, гирлянда над головой — и омела, которую Тильда повесила ещё вчера просто так.
— Кажется, — заметил омелу Клим, — у вас тут традиция.
— Я не особенно в них верю, — призналась Тильда. — Но иногда… не мешаю им случаться.
— Тогда нам придётся проверить, — шепнул Клим уже совсем близко.
Поцелуй вышел не робким и не осторожным. Он был праздничным, как внезапно выпавший снег: не спрашивает, готов ли ты, но сразу становится частью пейзажа.
Тильда почувствовала это мгновенно — решение, принятое телом быстрее мыслей. Всё сложилось слишком правильно, чтобы сопротивляться.
Дом не возражал.
Огонь горел ровно.
Ингви спал и не вёл даже ухом, зная, что мир под присмотром.
А Смотрящая, возможно, в этот момент не вмешивалась вовсе.
Иногда достаточно просто не мешать событиям развиваться слишком быстро. Потому что они и так умеют быть стремительными.
Но и той самой Тильдой она себя тоже не считала, потому как не знала ничего про ту самую Тильду.
Нордхавен — место, которое звучит, как имя ветра. Здесь здания стояли близко друг к другу, но не мешали, а вода всегда была где-то рядом, даже если её не видно. Дом Тиль, построенный Ibiry, находился чуть в стороне от других, уважая личное пространство хозяйки. В этом доме хорошо думалось, вкусно готовилось и странно мечталось.
Тильда была жизнерадостной. Не шумно, не напоказ — а как радуются люди, у которых внутри всегда есть запас света. Она могла рассмеяться над строчкой в книге, остановиться посреди улицы, разглядывая облупившуюся краску как произведение искусства, или влюбиться за один разговор. Иногда — даже без разговора.
Она была немного странной — да. Разговаривала с домом, считала живым существом город, оставляла пустой стул за столом — на всякий случай.
Но в Нордхавене это никого не смущало: здесь странность считалась формой искренности.
Книги были её убежищем и её порталом. Она исследовала их так, словно между строк кто-то оставил послания именно для неё. Иногда Тиль была уверена: Смотрящая говорит с ней через удачно открытую страницу.
Но как истинный Инсайдер, Тиль чувствовала скрытые связи между людьми. Она знала, кто с кем на самом деле дружит, кто в кого почти влюблён, а кто просто боится одиночества. Эти знания не делали её циничной — наоборот, она относилась к миру с бережным любопытством, будто читала сложный роман, где каждый персонаж заслуживает понимания.
Работала Тильда консультантом по романтическим отношениям. Она не принимала клиентов в офисе и не сидела напротив плачущих пар. Её рабочий день проходил удалённо, почти интимно, как тайная переписка с миром. Задания приходили от Валентины Надир — женщины, о которой в Нордхавене говорили шёпотом и с уважением. Никто толком не знал, где именно живёт Валентина, но все были уверены: если дело касается любви, она разбирается.
Сообщения от неё всегда были короткими. Почти будничными. Даже сухими.
«Изучать языки любви — 2 часа.»
Тиль восприняла это задание с радостью.
Она достала книги, сделала пометки на полях, задумалась над тем, почему одни люди дарят подарки, другие — время, а третьи просто молча остаются рядом. Иногда она ловила себя на том, что улыбается не читая, а вспоминая. Это тоже считалось исследованием.
«Смотреть канал с мыльными операми.»
Тильда моргнула. Потом кивнула — словно Валентина могла её видеть.
Она устроилась на диване, заварила чай и включила телевизор. Там любили страстно, громко и не всегда разумно. Люди уходили, возвращались, признавались в чувствах слишком поздно и снова всё портили. Тиль смотрела внимательно, как Искусствовед смотрит на противоречивую картину: не осуждая, а разбирая мазки.
— Интересно, — сказала она вслух, — они правда думают, что любовь обязана быть драматичной?
Дом, как всегда, промолчал. Но тишина была одобрительной.
Иногда задания были ещё страннее.
«Размышлять о свиданиях в одиночестве — 1 час.»
«Готовить ужин для двоих (даже если ты одна).»
«Прочитать роман и выписать моменты, где герои почти поняли друг друга.»
Тильда выполняла всё. Практично, но с удовольствием. Она верила, что в этих странных поручениях есть смысл, просто он не всегда лежит на поверхности.
Влюбчивая по натуре, Тиль не считала это слабостью. Напротив, она думала, что любовь — это навык. Его можно изучать, тренировать, ошибаться и начинать заново. Возможно, именно поэтому Валентина Надир выбрала её.
Ещё одной страстью Тиль было искусство. Не музейные картины и скульптуры, а реклама, граффити и уличные плакаты — она могла стоять перед ними долго, слишком долго по меркам окружающих. Тиль знала: если смотришь внимательно, мир начинает отвечать. Иногда — мурашками. Иногда — внезапной идеей для нового блюда.
Приготовление еды Тильда считала событием. Как Гурман, она не просто ела — она исследовала. Книги делились с ней рецептами, практичность подсказывала, какие ингредиенты сочетаются лучше, а влюбчивая натура превращала процесс готовки в маленький роман с жизнью.
Но однажды сковорода нагрелась слишком быстро, а Тиль неуклюже наклонилась — и в этот момент мир решил, что без драмы утро будет неполным. В доме запахло тревогой и несостоявшимся завтраком.
Тиль закричала — не панически, а возмущённо, как человек, у которого только что нарушили планы. Она заметалась, хлопая себя руками, пытаясь вспомнить всё, что знает о пожарах, и ничего не вспомнила вовремя.
На её счастье, пламя удалось погасить. Тильда стояла посреди кухни слегка копчёная, но живая, с учащённо бьющимся сердцем и странной мыслью: значит, так было нужно.
Ингви спокойно лежал на холодильнике. Он не дёрнулся, не моргнул, не выразил ни малейшего участия. Он смотрел в стену — внимательно, глубоко, как будто там происходило нечто гораздо более важное, чем почти настоящий пожар.
Тиль посмотрела на него, выдохнула и вдруг рассмеялась. Нервно, но искренне.
— Ты, конечно, особенный, — сказала она.
Ингви ей не ответил. Он знал, когда комментарии излишни.
Разумеется, у Тильды был кот. Норвежский лесной — крупный, молчаливый, с таким выражением морды, будто он знает исход любого сюжета заранее, но предпочитает не вмешиваться.
Иногда Тиль ловила себя на странной мысли: дом построен Ibiry, она сама — результат чьего-то вдумчивого труда, а вот кот… кот будто появился иначе. Она не формулировала это вслух, но внутри жила тихая уверенность: кота создала сама Смотрящая.
Ингви любил гулять сам по себе и сидеть на подоконнике, где сходились свет улицы и внутренний покой. Иногда Тильде казалось, что он охраняет не дом, а саму идею этого места.
Однажды случай привёл её на блошиный рынок в Мишуно — шумный, пёстрый, пахнущий старой бумагой, специями и чужими воспоминаниями. Там Тиль и встретила Катарину Линкс. Катарина стояла среди винтажных вещей, безделушек и предметов, чья ценность определялась не ценником, а историей. Вокруг неё будто всегда было чуть больше кошачьей шерсти, чем положено, и это сразу располагало.
Они разговорились легко, без неловких пауз. Сначала — о кошках. Потом — о том, как странно они выбирают людей. И наконец, о том, что одиночество не пугает, если рядом есть тёплое существо с усами.
— Кошки, — сказала Катарина, загадочно улыбаясь, — многое знают про мир, просто не считают нужным делиться.
Тиль улыбнулась в ответ. Это была улыбка полного согласия.
С тех пор они стали видеться чаще. Их дружба была спокойной, без обязательств, но с чувством правильности. Как вещи на блошином рынке, которые находят своего владельца не сразу, но навсегда.
В тот же вечер в караоке-баре произошло ещё одно знакомство. Пожилой джазмен Кэннобол Коулман, казалось, не пел, а исповедовался. Он не искал аплодисментов, не выпрашивал взглядов – существовал вне ожиданий. И когда Тильда взяла второй микрофон, они даже не посмотрели друг на друга.
Время в Мишуно умеет растягиваться, и только ближе к закрытию, когда голоса немного осипли, а вечер почти закончился, певцы перекинулись парой слов — всё главное уже было сказано музыкой. Выяснилось следующее: они были из одного города. Назвали его одновременно, переглянулись. Улыбнулись.
— Вот как, — сказал Кэннобол спокойно, будто это объясняло вообще всё.
Тильда подумала: некоторые встречи не нуждаются в объяснениях. Они разошлись без обещаний, без планов, но с ощущением, что где-то в мире теперь звучит ещё один знакомый мотив.
А Мишуно, как и положено большому городу, сделал вид, что ничего особенного не произошло.
В Сочельник Тиль проснулась рано. Слишком рано для праздника. В воздухе витало торжественное ожидание. Она вышла в гостиную… и замерла.
Ингви невозмутимо сидел на кухонной тумбе — и выглядел так, будто решил нарядиться оленем Рудольфом. Нос кота полыхал. Ярко-красный, почти светящийся, он казался слишком ненастоящим, слишком неправильным.
Тильда ахнула.
— Нет-нет-нет… — прошептала она, приседая рядом.
Ингви смотрел на неё спокойно, даже с достоинством. Казалось, аномальное свечение носа ничуть его не беспокоило, а лишь добавляло важности моменту.
Но Тильда не верила в совпадения такого рода. Красный нос — это не украшение. Это симптом. Решение было принято быстро. Пальто, ключи, переноска. Кот позволил себя посадить внутрь без возражений, как существо, которое знает: сейчас важнее доверие, чем независимость.
Клиника в Бриндлтон-Бэй встретила их стерильным светом и запахом антисептика. Там всё было просто, ясно и немного скучно — именно так, как и должно быть, когда имеешь дело с тревогами.
Ветеринары посмотрели на Ингви.
Посмотрели на нос.
Обменялись взглядами.
И очень быстро избавили кота от этой напасти.
Оказалось, ничего мистического — банальная аллергия. Красный свет погас так же внезапно, как и появился. Ингви снова стал собой — пушистым, серо-полосатым, с обычным, совершенно не легендарным носом.
Тильда выдохнула. Дома она обняла кота и тихо поблагодарила Смотрящую. За то, что всё обошлось. За то, что страх оказался лишним. За то, что иногда чудеса всё-таки имеют объяснение.
А Ингви, свернувшись клубком, быстро уснул. И только во сне, возможно, он всё ещё был оленем, ведущим кого-то сквозь зимний свет.
Тиль украсила дом ещё накануне. Без суеты, без спешки. Уличные гирлянды легли идеально ровно, на полках замерцали свечи, рождая причудливые тени, в окнах затеплился приветливый свет. Дом примерил новые одежды с радостью, лучась уютом от удовольствия.
Теперь Тильда наряжала ёлку.
Ёлка была искусственной — аккуратной, многоразовой, с ветками идеальной формы, которые не осыпались и не требовали жертв. Тиль относилась к этому принципиально: праздник не должен начинаться с убийства. Она верила, что радость вполне способна существовать без чьей-то утраты.
Тиль развешивала игрушки неторопливо, иногда задерживая руку в воздухе, будто выбирала не место на ветке, а правильное воспоминание. Некоторые украшения были красивыми, некоторые — странными, некоторые не имели никакой истории, кроме того, что однажды ей просто понравились. Все они подходили.
Ждала ли она кого-то?
Если бы её спросили прямо, Тильда, скорее всего, пожала бы плечами. Она не накрывала на двоих, не поглядывала в окно, не проверяла телефон с особым ожиданием. Но в воздухе всё равно было место — не для конкретного человека, а для возможности. Для того, что может случиться, если не закрывать дверь слишком плотно.
Верила ли она в Деда Мороза?
Нет.
Не в буквальном смысле.
Она не ожидала, что кто-то выйдет из камина с мешком подарков и громким смехом. Но знала: в особые дни мир иногда переходит границу, если его не останавливать.
Тильда почти закончила с ёлкой, и тут в камине что-то изменилось. Огонь стал плотнее, глубже, как будто за ним появилось намерение.
Она обернулась — без испуга, но с вниманием.
И тогда он вышел.
Не громко. Не театрально.
Как гость, который приходит не потому, что его ждали, а потому что его могли принять.
Тиль стояла, держа в руках последний стеклянный шар, а в голове вертелось: значит, я всё-таки оставила место.
— Вы ведь не обязаны стоять у камина, — заговорила первой Тильда. — Он и без вас справляется.
— Это правда, — смущённо отозвался гость. — Просто возле камина я чувствую себя увереннее.
— Присаживайтесь к столу, — пригласила она. — Я не уверена, что умею готовить по-праздничному, но стараюсь делать это с интересом.
— Это редкий навык, — кивнул он и сел. — Обычно все стараются делать правильно.
— А вы за правильность или за удовольствие? — спросила Тильда, расставляя приборы.
— Я за то, чтобы правила не мешали дышать, — сказал он. — А изменения не забывали, откуда они взялись. Кстати… я не представился. Клим Мороз. Но если честно, сегодня я предпочитаю просто Клим.
— Тильда. Вы пришли из камина, Клим. Вам, наверное, часто приходится начинать разговоры необычно.
— Необычные разговоры проще, — улыбнулся он. — В них меньше ожиданий.
— Тогда давайте говорить о странных вещах, — решила Тильда. — Например… вы верите, что дома запоминают людей?
— Верю, — ответил Клим без колебаний. — И иногда зовут тех, кто им подходит.
Тильда подняла на него взгляд — внимательный, заинтересованный.
— А люди? Они тоже умеют звать?
— Реже, — признался он. — Но сегодня, кажется, получилось.
Оба вдруг замолчали, но тишина была уютной. Огонь в камине потрескивал, дом слушал, ночь не торопилась.
— Клим, — наконец мягко продолжила Тиль, — а вы когда-нибудь оставались дольше, чем планировали?
Он посмотрел на неё — спокойно, прямо.
— Чаще, чем следовало бы. Но почти всегда это оказывалось правильным решением.
И в этот момент Тильда поняла, что в комнате стало чуть теплее, хотя огонь горел всё так же.
— Тогда… — она слегка повела плечами. — У нас сегодня вечер без правил.
— Я это уже понял, — усмехнулся Клим. — Вы начали его с того, что пригласили незнакомца к ужину.
— Зато вы пришли без возражений.
— Некоторые двери лучше не проверять на замок.
Тиль рассмеялась — легко, неожиданно для себя самой. И в этом смехе вдруг не осталось осторожности.
— Подождите, — она потянулась за телефоном. — Такое нельзя не зафиксировать.
— Что именно? — приподнял бровь Клим.
— Канун Праздника Зимы. Вы. Я. Камин. — Тильда уже включала камеру. — Если это сон, он обязан быть с доказательствами.
Он встал рядом без колебаний. Чуть ближе, чем требовалось для кадра. Их плечи соприкоснулись.
— Вы уверены, что хотите оставить это в памяти телефона?
— Абсолютно, — ответила Тильда и нажала на кнопку.
Последнее селфи вышло особенно живым: огонь на заднем плане, гирлянда над головой — и омела, которую Тильда повесила ещё вчера просто так.
— Кажется, — заметил омелу Клим, — у вас тут традиция.
— Я не особенно в них верю, — призналась Тильда. — Но иногда… не мешаю им случаться.
— Тогда нам придётся проверить, — шепнул Клим уже совсем близко.
Поцелуй вышел не робким и не осторожным. Он был праздничным, как внезапно выпавший снег: не спрашивает, готов ли ты, но сразу становится частью пейзажа.
Тильда почувствовала это мгновенно — решение, принятое телом быстрее мыслей. Всё сложилось слишком правильно, чтобы сопротивляться.
Дом не возражал.
Огонь горел ровно.
Ингви спал и не вёл даже ухом, зная, что мир под присмотром.
А Смотрящая, возможно, в этот момент не вмешивалась вовсе.
Иногда достаточно просто не мешать событиям развиваться слишком быстро. Потому что они и так умеют быть стремительными.